ОБЩЕЛИТ.NET - КРИТИКА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, литературная критика, литературоведение.
Поиск по сайту  критики:
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Анонсы

StihoPhone.ru

Российская контрреволюция, и ее вполне беспристрастный анализ

Автор:
РОССИЙСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ. ЕЕ ВПОЛНЕ БЕСПРИСТРАСТНЫЙ АНАЛИЗ

На это произведение автора вдохновило прочтение книги Василия Голованова «Нестор Махно».
Наиболее острой, да и обильно кровоточащей, проблемой всей той былой российской контрреволюции, само собою вполне этак, являлось именно то, что она столь безнадежно погрязла в той еще въедливо стародавней имперской коррупции.
Поскольку та ей по самому уж столь этак весьма непосредственному и прямому праву наследования явно досталась именно от той столь вовсе несвоевременно и внезапной скоропостижною смертью скончавшейся православной монархии.

Однако, даже истекая кровью на потеху безлико безжалостных полностью так ко всему во всем этом мире отныне до чего и впрямь осоловело же равнодушных обывателей, дух российского старого правопорядка долго еще затем бился в судорогах самой вот мучительной предсмертной агонии.
И было бы, кстати, нисколько не верно во всех грехах разом до чего и впрямь только столь вот огульно обвинять именно тех бесславных и отчаянно нелепых разрушителей всего того, что даже и по запаху своему хоть как-либо еще осмеливалось отдавать тем самым на веки вечные отныне поистине проклятым царским режимом.
А ведь и вправду во всем том до чего невероятно безбрежном разброде явно уж было столь этак немалое участие тех, кто всецело олицетворял собою пламя вездесущего преображения всего того существующего общества в некие аляповато-яркие розовые тона.

Сладко дремлющий, неистово стремящийся к пробуждению разум явно где-то там, вдали, углядел те самые изумительно славные сказочные замки доселе никому вовсе-то и неведомого грядущего счастья.
А между тем та самая вездесущая революционная действительность в конце концов вполне этак наглядно предстала именно в виде адовой жаровни, а вовсе не райского жития-бытия безо всякого того донельзя вот недвусмысленно пресловутого самодержавного угнетения крайне-то всегда и во всем на редкость невежественного и мозолисто трудового народа.
Многие былые принципы жизни были буквально напрочь в совершенно так единый миг тогда снесены, сорваны и растоптаны грубыми сапогами.
И во всем том, конечно, нисколько не были виноваты вовсе уж совсем не по своей воле восставшие «серые» и горемычные массы простого народа.
Правда надо бы то явно признать, что во всей той одуряюще вездесущей вседозволенности, да и столь предельно весьма откровенном всепоглощающем бесчестии были, конечно, виновны не одни лишь те немыслимо прекраснодушные либералы, которые и впрямь до самых зубов были вооружены сластолюбивыми мечтами о наилучшем и бесконечно светлом грядущем…

Нет, вину прежнего жизненного уклада, что всецело закостенел в своей раз и навсегда устоявшейся обыденности, никак так нельзя огульно и безо всякого суда и следствия безапелляционно сбрасывать со всяких счетов.
Это разве что на тот первый, случайно кем-либо брошенный, взгляд, куда и впрямь праведнее будет рассуждать совершенно иначе, превратив всю старую власть в белоснежных агнцев, безвинно убитых иудами-большевиками.
Однако данное обобщенное и схематичное представление нисколько не может столь ведь и впрямь более чем безупречно вполне соответствовать настоящей и вовсе никак не предвзятой исторической правде.
Старый режим был морально слаб, его рвало и влекло в самые разные стороны.
Он более чем безвольно погряз во всяческих праздных разговорах о некоем самом истинно до чего только однозначно весьма и весьма столь наилучшем грядущем.
Достаточно, мол, сделать так или этак, причем за основу всегда бралась никем не оспоримая, светлая, до чего только блестяще теоретически верно обоснованная истина…
Затем из нее весьма благодушно вылущивали уж действительно то самое вполне «полноценно здравое зерно», ну а после столь откровенно его презрительно сплевывали в оппонента, в выражениях и эпитетах себя при этом подчас нисколько никак не стесняя.
Полностью и неопровержимо доказанные формулы грядущего общечеловеческого счастья впрямь же именно искрами тогда так и сыпались из разговоров, живших в то былое время интеллектуально развитых людей.
Однако были они разве что наружно весьма и весьма столь исключительно ответственно позолочены и всецело проникнуты всяческим житейским тысячелетним опытом когда-либо до нас хоть как-либо уж вообще некогда еще только существовавшего, да и в светлых думах своих мучительно подчас вполне ведь всеобъемлюще пребывающего человечества.
Ну а где-то всецело внутри своего неистово всклокоченного идеями самосозерцания все эти люди столь явно совершенно невозмутимо и радужно светились извращенно и огульно понятыми ими понятиями светлого и небывало нового добра.
При этом яркая и нарядная картина грядущего всеобщего счастья в их очах была именно что заранее соткана из мельчайших деталей теоретически умудренно выверенного и вполне до конца логически обоснованного исключительно же совершенно другого людского быта.
Да еще и во всех их столь неуемно странствующих мыслях, там и сям блуждающих в наиболее отдаленных далях абстрактных рассуждений, неизменно присутствовали и довольно многие элементы куда более зрелого идейно же максимально необъятно широко, куда только во всем полноценнее образованного общественного существования.
И все эти блики сияющего, словно небеса обетованные, действительно истинно навеки наилучшего жития-бытия, куда уж явно четче давали ощутить оковы треклятой нынешней современности.
Ну а потому и нашлось предостаточно охотников их столь спешно всем уж миром разом спешно разорвать.
А тот еще старый, праздной мыслью снизу доверху пропитавшийся мир вовсе не был обучен сам за себя отчаянно и до чего столь сплоченно бороться плечом к плечу, не выставляя при этом совсем никаких острых локтей…
И то был именно тот постепенно им нажитый и житейски приобретенный, а вовсе никак так не врожденный и весьма столь нестерпимо до чего только отвратительный его недостаток.
А потому и была та прежняя, в тот еще самый наиболее критический для нее момент уж и близко вовсе так совершенно нерасторопная жизнь всецело ведь без тени сомнения бестрепетно вытеснена илистым мутным потоком всех тех новых житейских веяний.
Причем во всем том, несомненно, была столь истинно немалая часть весьма горькой и исключительно безутешной суровой вины всего того ныне полностью прежнего чересчур самозабвенно умиротворенно житейского существования.
И ведь произошло это все подобным образом, собственно говоря, именно потому, что вся система той прежней дореволюционной жизни попросту столь явно дала необычайно глубочайше широкую трещину.
А именно потому и суждено ей было разом так сходу ухнуть в ту самую до чего совершенно же невообразимо бездонную пропасть сущего кровавого безвременья.
Та жизнь была чересчур сказочно величава, питалась собственными соками и знать не хотела свое же ее родное и совершенное темное духом простонародье.
Но при этом их всецело угнетало нисколько так совершенно вовсе совершенно бесправное его положение, но никак при этом не тех отдельных людей, а всей той аморфной серой массы, которую надобно бы только лишь всецело радостно просветить ярким светом высших истин.
Интеллигенция того времени была излишне промозгло идейна чужими и чуждыми мыслями всяческих заграничных или сбежавших из России куда только явно весьма вот подальше бродячих умом философов.
А потому и нет ничего удивительного в том, что она попросту совершенно не справилась с тем пожаром, что был раздут в России двумя первыми войнами с макушки до пят затем еще всегдашне кровавого двадцатого века.
И если японская авантюра подорвала веру в царя и могучее отечество, то Первая мировая и наточила затем топор, которым и была впоследствии снесена буйная голова излишне доверчивого (по отношению к союзникам), в единый миг бесславно обезглавленного царского самодержавия.
И уж вящей причиной тому было, в том числе и то, что великая война была чрезвычайно весьма и весьма разорительна для всей уж тогдашней российской экономики.
Да и вообще заеденные вшами людские массы годами гнили непонятно за что в узких щелях окопов. Их вовсе совсем не требовалось к чему-либо яростно призывать.
Они уж и сами были полностью готовы ко всему самому наихудшему во всей той где-либо только ведь еще существующей человеческой природе.
А между тем та царская, самим Господом Богом на трон помазанная власть при любом же раскладе всегда так стремилась до самого конца всеми силами отстаивать совершенно абстрактные общеевропейские интересы.
А это и погубило все надежды России на действительно светлое и небольшевистское будущее, раз вот донельзя оно раскалило с давних пор исподволь подогреваемые левой интеллигенцией лютые народные страсти.
И это притом что вся идеалистическая убежденность в некоем нерушимом общеевропейском содружестве интересов и амбиций могла существовать разве что в том столь этак отъявленно заносчивом воображении некоторых явно совсем недалеких наивысших чинов тогдашней Российской империи.
Им льстили возвышенные и напыщенные речи всех тех европейских государственных мужей, что были ныне вознесены на самый гребень общемировой истории.
Однако уж все те их замечательные и прекрасные намерения были нисколько неосуществимы без более-менее полноценной перековки всего того, что долгими веками копилось внутри столь необъятно и впрямь широкого, словно море общественного сознания.
К тому же лидеры европейских цивилизованных государств явно аккумулировали в самих себе все наиболее отрицательные свойства столь плотно окружающего их общества, а как раз потому и весьма искусно им в то время полностью удавалось столь невозмутимо надежно прикрыть сугубо собственнические шкурные интересы всем тем мишурным блеском своего исключительно слащаво-высокомерного лицемерия.
А между тем дабы этот мир и вправду переменился к чему-либо действительно лучшему, следовало исключительно так и впрямь многозначительно взвешенно и постепенно соскрести с него позолоту священных принципов, а вместо них заставить его приобрести принципы вполне милосердные и общечеловеческие.
Разнузданная и воинственная дикость должна была в нем всенепременно сгладиться внутренней самодисциплиной и возвышенной культурой.
Однако господа либералы в условиях невероятно «затхлой и бесцветной» дореволюционной жизни столь так решительно некогда собирались переменить всю жизнь народа, попросту именно что нахлобучив ему на голову шляпу из теоретически верных благих идей и неистово яростных дум.
А между тем любые воинственно праздные слова разом уж лишали толпу хоть сколько-то ей еще исконно свойственного духовного зрения.
И от всего того извне навязанного простонародью прозрения ему и впрямь более чем наглядно затем довелось узреть разве что только все те цепи исключительно же непристойно прискорбного их повседневного положения…
И ведь никак не могла людская масса при такого рода делах не стать неистово и слепо, безлико буйной.
Да и как оно вообще могло быть иначе, раз ее тогда попросту невероятно распирала гордость по причине более чем явного своего освобождения от всяческих прежних нравственных принципов.
Все те благоуханно благожелательные светлые мысли о некоем исключительно близком и максимально наилучшем переустройстве общественного бытия были не более чем донельзя абстрактной и полностью неудобоваримой «манной небесной».
А простой народ как ел свой скудный хлеб, так и продолжил он его есть в те отчаянно мглистой темени смутные, гиблые и отчаянно до самой так непристойности голодные революционные времена.
Причем хлеба при большевиках стало, куда явно поменьше, и вкус его тоже совершенно испортился.
Да и в самом воздухе тогда более чем обостренно почувствовалась донельзя пропесоченная демоническим революционным бредом сущая же всеобщая обреченность.
Ну а подлинно наилучшее общественное бытие во всей Европе в преддверии двух мировых войн было еще лишь в самом что ни на есть зачаточном виде.
И его только разве что вот предстояло создать тяжким интеллектуальным трудом многих и многих последующих поколений.
Ну а пока были они столь бесконечно уж во всем далеки от нашего донельзя так приземленного, полностью столь невыносимо обремененного будничными думами дня.
Даже и сегодня, спустя целое столетие, никак так не было осуществлено даже и неполной трети от всего того, чему некогда действительно должно будет стать безыскусно достойным преддверьем вовсе-то совсем уж иного всем своим духом бытия.
Да только всеми теми донельзя праздными и абстрактными фетишами именно что заранее столь вот восторженно гордились все те внешне прилизанные культурой западные европейцы, что были при этом неизменно осанисты, кичливы и заносчивы.
В начале двадцатого столетия все эти добрые принципы и впрямь ведь явственно существенно иного общественного бытия были умственно до конца, как следует, весьма додуманы и полностью так до чего незыблемо уже сформированы.
Однако при этом все их светлые образы были столь бесконечно далеки от тех исключительно до конца немыслимо ведь прожженных в интригах представителей современной властолюбивой политической олигархии, что и впрямь-то была более чем ласково невзыскательной ко всем же средствам достижения всех своих самых заманчивых целей.
Современной цивилизацией вскормленных деятелей немыслимо мучает сама та еще мысль, что некие обширные территории никем из них так и не заняты под однозначно столь неотъемлемо важные и нужные им колонии, источники крайне же дешевого сырья.
Для многих из них того самого местного населения вообще как бы и не существует буквально совсем.
Ну или явно оно срочно уж еще вполне нуждается в весьма ведь столь многозначительном преображении в этакий куда только более человеческий и действительно во всем достойный подобного определения облик.
Люди подобного плана вообще не идут по жизни, а вытаптывают и выжигают себе тропинку в лучшее всеобщее грядущее.
Их души раздвоены, потому что все их светлые мысли касаются только высоких областей души, ну а низменная их сторона всецело хуже всего того, что вообще когда-либо и где-либо могло быть, собственно, прежде.
Подобные благодетели мира сего приниженно и подобострастно (когда им то было действительно зачем-либо и вправду так более чем неотъемлемо нужно), неспешно и напыщенно общались с высшими сановниками той, еще царской, Российской империи.
Да только говорили они и думали принципиально разные вещи.
Их дипломатия, на долгие века себя, ославив мздоимством и крохоборством, всецело стремилась создать единую гегемонию духа на всем евразийском материке.
Нет, конечно, то вовсе не было ее зловредной, да и впрямь-таки истинно зловещей конечной целью.
Со временем всесильно и радостно добившись своего, они и впрямь-таки еще собирались все вместе, дружно столь до чего только многозначительно сладостно уж и вправду пойти к тому самому исключительно весьма и весьма наилучшему общечеловеческому грядущему.
Ну а той наиболее главной с их точки зрения «кочкой опоры», на которую им и вправду предстояло еще опереться перед тем, как до чего неспешно и благостно преступить ко всему тому столь исключительно весьма ведь доблестному строительству некоего всецело лучшего мира, явно должно было бы оказаться то самое чисто же хирургическое вмешательство в дела куда только менее развитых стран.
То есть, дабы все те лучшие нормы цивилизации были столь небрежно и наскоро разом привиты всем ведь людям вообще, истинно еще попросту следовало именно, словно метлою смести с дороги всех тех, кто жил по старинке, безо всяких прикрас взирая на всю ту до чего и впрямь неспешно окружающую их жизнь.
Причем в их-то глазах именно те вконец расхристанные российские вельможи уж в особенности и близко вовсе так никак впереди не видели всех тех светлых образов, куда явно разве что лишь поболее достойного всего этого нынешнего человечества, еще ведь действительно самого безупречно наилучшего и истинно светлого грядущего.
По их чванливо и заносчиво доморощенным европейским воззрениям сознание российской аристократии столь безысходно вот и поныне находилось в том еще до чего уж для них самих ныне столь далеком и затхлом средневековье.
Причем из хоть сколько-то на деле стоящей какого-либо обсуждения правды тут ведь было разве что лишь то одно: беззаветную веру российской знати в общеевропейскую порядочность и скромное достоинство довольно-таки беспочвенно навеяла именно та самая воинственно вольнодумная эпоха.
А еще и всею своею душой эти потомственные аристократы столь простодушно всегда оставались верными всем тем до чего еще стародавним идеалам былого рыцарства.
Да и вообще, все новое и старое во всей той Российской империи просто-напросто совершенно неразделимо сплелось в некий клубок, что никак и нисколько совсем не поспособствовало единству нации в то неимоверно сложное и исключительно непростое время.
Вся держава тогда безнадежно пропахла весьма сладострастными ожиданиями какого-нибудь светлого чуда.
И происходило все это как раз потому, что российская духовная знать при том уж никак вовсе так не последнем в истории России самодержце чрезмерно весьма увлекалась довольно несуразной мистикой.
Этой болезнью было тогда заражено буквально все тогдашнее просвещенное общество.
И дабы одолеть в неравной борьбе всяческий обыденный здравый смысл, в ход тогда в виде тяжелой артиллерии и шли все те бессмысленные инсинуации о самом так до чего скором еще избавлении всего народа ото всех так и снедающих его душу бесчисленных бед и самых разнообразных напастей.
Они по чьим-то весьма недалеким, а подчас и диаметрально противоположным представлениям были всецело свойственны одному лишь неприглядно темному прошлому или тому столь донельзя выцветшему во всех своих былых красках настоящему.
Мистическим и абсолютно непрактическим ожиданием грядущих благих перемен были тогда переполнены исключительно многие думы и сердца бесконечно же благодушных и восторженных людей.
Они действительно искренне желали своей стране всего лишь самого светлого и наилучшего, да только исключительно умозрительно и как-то более чем многозначительно так отстраненно.
Любая действительно здравая мысль о взвешенном и благоразумно последовательном налаживании насквозь проржавевших механизмов власти вызывала в них одну лишь беспрестанную нервную дрожь.
Ими всецело овладел нелепый пацифистский дух сурового толстовского непротивления всему тому исключительно более чем так исступленно и нагло безумно прущему из-за всех его щелей самому уж первозданному злу.
И вот то донельзя бесчестно лютое и бесчеловечно недоброе начало, столь внезапно и бессмысленно вырвавшееся из самых глубин народной памяти, и стало тогда более чем безрассудно творить разруху в неисчислимо многих душах людских.
Осатанелой корысти безбожные преступления или совершение группового насилия над душами и плотью женщин и девушек стало в то время самой обыденной житейской нормой.
Причем все это дикое и чудовищное беззаконие в дни той самой новоявленной искрометно революционной действительности стало уж отныне вовсе этак полностью делом именно что совершенно безнаказанным.
В те всяческого здравого ума начисто лишающие революционные будни все эти невообразимые нежить и жуть сколь разом неистово тогда предстали в виде до чего беспристрастно так весьма обыденной нормы уж ставшего тогда совсем на широкую ногу самого ведь понятия сущей безликой общности перед великим и вездесущим террором.
Правда, столь безнадежно наглядно все это в те времена происходило разве что лишь именно поначалу.
Ну а затем все ведь то промозгло серое и безнадежно тенденциозное революционное правосудие с той еще явной бесовской быстротой быстро вот затем перекочевало в до чего только незабвенные и небезызвестные чекистские подвалы.
Причем почти никто тогда даже и не попытался по мере сил вступиться за старые общечеловеческие ценности, а потому и были они сколь поспешно заменены ценностями мнимыми, выраженными исключительно прянично и агитационно.
Причем наиболее главная проблема всей той донельзя нечестивой эпохи, пожалуй, заключалась именно в том, что люди, увидевшие на некоем горизонте какие-то столь невообразимо далекие абстрактные светлые дали, и понятия при этом не имели о том, что к ним явно уж нисколько совсем так не стоило более чем неотложно всецело стремиться.
Они ведь того и близко не понимали, что всею своей суетливой поспешностью, а также еще и чрезмерно радостным оптимизмом до чего вот бездумно попросту так они превращают весь свой народ в первопроходцев совершенно нисколько непролазной кровавой топи.
Ну а чтобы медленно, но верно действительно отыскать надежную тропу в той вязкой и безнадежной, словно сама смерть, трясине, непременно еще потребовалось бы смело взять в руки бразды правления, а вовсе не славить те разве что только грядущие совершенно же пока еще только лишь призрачные достижения.
Да и по сей день довольно многие беспечно добрые люди, и впрямь-таки страдают сущей же неприязнью ко всякому мраку и темени, воспевая при этом светлые дни всеобщего грядущего процветания.
Разве что теперь их пыл несколько явно уже поугас.
Ну а в те на редкость гнилые и либеральные дореволюционные времена вовсе никак так нисколько они не забывали, превознося замечательные прелести грядущей, более светлой эпохи, в голос, нараспев при этом яростно поругать сам образ мысли вполне тогда законной царской власти.
А между тем та всеобъемлюще деструктивная критика столь ведь приторно сладко и радостно возвышала саму себя до седьмых небес и тем уж еще явно так вполне вот накликивала она большую беду и ничем затем совершенно не укротимую великую смуту.
Черными тучами на горизонте неспешно назревало то новое, буквально ни к чему отныне вовсе так и близко не терпимое мироустройство, и все грехи минувшего при этом могли разве что не просто утроиться, а еще и явно удесятериться.
Единственной платой за неосторожно и нечаянно оброненное кем-либо слово в реалиях гражданской войны стала тогда одна только верная смерть.
Возвращались грозные времена всем небезызвестной Золотой Орды.
Грамотные люди при таких делах вполне ведь естественно, что оказались никому отныне вовсе совсем не нужными и бесполезными, словно тот еще старый хлам.
Или по меньшей мере были они уж явно обречены на последующую переплавку в плавильной печи всего того новоявленного революционного быта.
А между тем интеллигенция старого закала, несомненно, могла полностью осознать всю ту столь совершенно явную необходимость истинно и впрямь самых насущных и вполне незрелых общественных реформ, а потому и задолго до того нового, снизу доверху переполненного катастрофами века и позаботиться об их самом так вполне естественном и своевременном всеблагом проведении.
Но то была бы одна только житейская, мерзкая суета, а это кое-кому было бы совершенно вовсе совсем не к лицу.
Нет, это уж разве что только во имя всех тех грядущих немыслимо светлых преобразований самые различные представители интеллигенции часами напролет беспрестанно и глубокомысленно промывали все кости того никак уж явно совсем не святого самодержавия.
Однако при этом они и близко не принимали в расчет, что вся та невероятно сложная структура общественной жизни от какого-либо совершенно внезапного толчка может разве что довольно быстро поменять внешнюю форму, но никак не свое еще ведь изначальное внутреннее содержание.
Нет, подсознательно они, может, и принимали в расчет самую насущную необходимость явно так чисто постепенного перехода на несколько другие европейские рельсы, но многие светлые умы того времени были попросту совершенно не в состоянии более менее объективно воспринимать всю ту безнадежно серую безгласную действительность.
Их сознание безнадежно захламляли излишние так вычурные чисто книжные сведения и самые разные до чего весьма явно откровенно несуразные взятые как раз-таки именно оттуда сущие домыслы.
Они никак не представляли себе даже и малейшей возможности того, что это именно им и вправду еще вот доведется сражаться за честь и права простых тружеников именоваться настоящими людьми, дабы не были они более живыми приставками к заводским станкам…
Нет, ничего подобного они и в мыслях своих представить никак не могли.
Поскольку во всей их среде было попросту столь незыблемо принято впрямь-таки до умопомрачения бояться испачкать свои белоснежные манжеты, бессмысленно ковыряясь в грязи всяческих общественных дрязг, а потому посреди серых будней российской политической жизни их место было разве что только возле теплого очага изящной словесности.
А впрочем, свои самые непосредственные профессиональные обязанности все эти совсем никак не изнеженные душой интеллигенты подчас выполняли весьма и весьма доблестно и самоотверженно.
Однако при этом им неизменно казалось бессовестным, бесполезным да и совсем уж вовсе нисколько неэтичным делом столь так бессмысленно и бестолково ни с того ни сего разом отвлекаться на выполнение какой-либо довольно отъявленно приземленной общественной деятельности.
Кое-кому это все до чего, несомненно, казалось делом вовсе уж совершенно несуразным и более чем неприглядно отвратно аморфным.
А к тому же было оно в их глазах беспросветно и более чем несуразно праздным.
Это тогда вполне всерьез касалось исключительно многих достойных людей, явно имевших некоторую возможность хоть сколько-то и вправду повлиять на те и впрямь столь вот искрометно творящиеся в их стране уж сплошной так мутной пеной бурлящие события.
А последние были чрезвычайно сложны и сколь явно при этом они еще грозили той самой вовсе ведь исключительно нисколько неминуемой кровавой развязкой.
Многие люди тогда более чем явственно пребывали в состоянии розового сна, а потому им и грезилось, что все само собой скоро сойдет, словно мозоль на вполне здоровой ноге.
Они всеми мыслями лелеяли тот самый самозабвенно коварный, радикальный либерализм.
Да только до чего и впрямь недалек был день столь немыслимо раздирающей им саму душу на части сущей раздвоенности.
Причем произошло это на пороге событий явно несколько иного характера, нежели те, которые всю вот их жизнь им ласково рисовало то самое восторженное и слащавое воображение.
Понятное дело, что кое-кому столь неистово и сладострастно явно ведь еще тогда захотелось именно же воочию вполне так узреть, как это вообще еще значится, будет, собственно, происходить то самое до чего долгожданное перетряхивание всего того осатанело мещанского дореволюционного быта.
И ведь все это явно попахивало светлыми революционными нововведениями, а они между тем были сколь весьма и весьма более чем уж ответственно призваны буквально дочиста очистить общество от всего того безумно старого и донельзя так исторически более чем невероятно совершенно замшелого.
Однако все эти до неприличия разительные перемены более всего собою напоминали именно так восхождение на престол скотски откровенной царицы-анархии.
Причем поболее всего в них было как раз от того исключительно бесцеремонного и поспешного выбивания старых и основательно запылившихся ковров.
О да, внешне все это тогда явно носило характер более чем торжественный, нарядный и парадный. Правда, всем этим столь неумело и надуманно благородным намерениям была заранее уж уготована дорога прямиком в кромешный ад.
Немыслимо бравым идеалистам, которые всю свою жизнь если что и делали, так это бездумно и весело парили в сизых облаках самодовольного вольнодумства, все то столь напыщенно происходящее более чем определенно вполне показалось чем-либо истинно бесподобным и искрометно блестящим.
В их душах вообще никак не оставалось места для каких-либо серьезных сомнений, зато незыблемо преобладал воинственный скороспелый энтузиазм.
Им было совсем не до прискорбных и глубокомысленных рассуждений об самой так откровенной и выпукло-наглядной пустоголовости «серых масс».
Они их собирались вести за ручку в светлые дали идейного и куда только действительно более благостного существования.
Однако в конце концов все ведь получилось с самой так идеальной точностью до наоборот: настали времена всеобщей погибели и самой-то дикой духовной разрухи.
Тех, кого в безнадежно глухие к мольбам и стонам революционные годы прибрала к себе старуха с косой, вполне возможно было разделить разве что на некие абстрактные категории.
Однако смерть их столь неразрывной нитью была всецело связана именно с гибелью весьма ведь столь же устойчивого правопорядка.
Новый строй он ведь явно ввел в действие никак не надежный порядок, а одну только его весьма призрачную видимость.
Да и сама экономическая система принципиально нового государства была столь безотрадно построена вовсе не на разуме, а на аляповато слащавых революционных лозунгах.
То, что не отмерло само, отодрали от народа с мясом и реками так уж и обильно льющейся крови.
Ну а все те социальные недуги, с которыми в то время и повели столь безумно ожесточенную борьбу, быстро уж затем развились в нечто всепоглощающее и вопиюще беспросветно мещанское.
К ним разве что только присовокупилась пролетарская лихость и разнузданность, иногда довольно-таки грубо копирующая давнишние барские повадки.
А между тем с любым даже и самым так отчаянно темным прошлым бороться вовсе вот совершенно нельзя, его можно лишь посильно переиначивать на некий другой лад, учитывая все те допущенные ранее промахи и грубые ошибки.
Да и вообще, сражаться со всеми существующими недостатками общества надо бы вовсе так при этом, никак не размахивая красными стягами, а планомерно ведя борьбу с главным врагом всего человечества – всецело самодостаточным невежеством.
А оно порою встречается и среди привилегированных классов, поскольку переполненность сухим грузом знаний его лишь подчас сколь необъятно его весьма предметно усиливает.
И сама надменность высших классов в сочетании с их более чем необоснованной горячностью по самому вовсе вот нисколько никак необоснованному прививанию российской государственности столь этак наиболее во всем этом мире передовых форм правления…
Все это никак не могло не привести к разрушению всего того веками доселе воздвигнутого именно так на поте и крови трудового народа.
Да, правда, угнетение и нещадный труд всегда были частью быта, как правило, совершенно бесправных масс.
Но то было бы, по меньшей мере, несколько странно, кабы вот к этому делу и вправду было возможно привлечь каких-нибудь насекомых, например, инстинктивно трудолюбивых муравьев.
Ну а те вконец закаленные и закоренелые в марксистской идеологии революционные заправилы разве уж предложили народу чего-нибудь небывало свежее и более благородное в явный противовес всему тому, что и вправду являлось тяжким уделом всех простых тружеников села и города?
А не стала ли в конечном итоге их жизнь только лишь гораздо хуже еще лишь только поболее во всем обездоленной и совершенно так отныне безнадежно бесправной?
А иначе оно попросту и не могло ведь, собственно, быть…
Причем грядущий застой был именно что всецело попросту неотвратим, поскольку, вдохновив народ на великие подвиги, его действительно можно было еще зажечь, но этого огня могло хватить разве что на два-три довольно-таки весьма недолгих десятилетия.
Ну а затем великий первоначальный энтузиазм серых масс обязательно должен был еще столь неминуемо смениться вялой и совершенно безнадежной осоловевшей апатией.
А ничего иного и быть не могло, если бы только, конечно, результаты позитивной деятельности не стали вот вполне объективно более чем совершенно так повсеместно видны.
Ну а иначе всякий былой людской пыл попросту со временем непременно завянет, словно цветы, стоящие в вазе.
Причем это как раз в самом ведь процессе бессмысленных и напрасных героических усилий и создавался немыслимо гнусный дух донельзя застойных грядущих времен.
И та самая еще первоначальная суровая идейность и придавала всем этим тенденциям максимально большую сокрушительную силу.
Уже в самом начале тех искрометно грозных событий в рабочем классе никак так вовсе вот не развилось понимание всей его собственной исторической значимости.
Зато весьма явственно обозначились черты исподние, дикие и донельзя уродливые.
Кроме того, кое-кто из того днем с огнем столь ведь тщетно искомого «сознательного» пролетариата вдруг явно еще переполнился вовсе так здраво никак необъяснимой, лютой и отвратительной злобой.
Причем уж вместо всего того, что и впрямь столь так вдоволь было страстно наобещано, да еще и тем изумительно искренне никакими словами и близко вовсе вот нисколько неописуемым восторгом весь российский простой люд, буквально повсеместно тогда лицезрел небывало страшную свободу лютого разврата и разгула бесшабашной братии отпетых гуляк.
Ну а простые обыватели превратились тогда в собственные тени, и как уж они боязливо вздрагивали от каждого ненароком случавшегося шороха.
И было все это именно так, поскольку светлые идеи далекого будущего более чем неприглядно тогда отразились в мутной луже обыденной и крайне во всем донельзя же отвратительной, совершенно скотской наглядной действительности.
Причем произошло это именно потому, что некоторые наивные и беспечные люди напрочь так попросту позабыли истинные тяготы всей своей родины.
И уж для всего того простого народа, с тем еще самым великим нетерпением ожидавшего дня своего грядущего «освобождения», они сколь пытливо и слезливо именно что совершенно вот отчаянно выдумали как блага, да так и невыносимо лютые для них его самые невероятные страдания.
Он, видите ли, был в их глазах вконец же немыслимо опечален своей беспросветной горькой судьбой.
Да и вообще, все это его весьма многозначительное расковывание из фактически всецело мифических оков носило тогда чисто демонстративный характер.
Настоящего в нем было, на удивление, мало.
И вот чем дальше, тем только лишь значительно больше новоявленная социалистическая действительность стала собою тогда напоминать сущий театр общественного абсурда.
А обычные и довольно невзрачные люди при этом столь и впрямь откровенно превратились в актеров дешевой пьесы под названием «Как мы строим новую светлую жизнь».
Революционное словоблудие в конце концов явно же вылилось в разбой, смуту и буквально ведь всеобщее гражданское неповиновение.
Ну а в самом начале оно и впрямь-таки заняло позицию столь уж изрядно смакующего самое себя, праздного и восторженного столпотворения.
И были ведь при всем том чьи-то премудрые глаза до чего только вздорно и задорно переполнены детской и вконец восторженно наивной радостью от наконец-то наставшего дня помина всех тех отныне уж полностью прежних горестей и печалей.
Да только все это тогда явно приняло крайне вот неопрятный облик, а потому благородные господа – дореволюционные либералы сколь спешно самоустранились от всех общественных дел, заняв выжидательную, полностью примиренческую позицию.
Им, безусловно, во всем импонировала роль того самого беспристрастного свидетеля, что был столь искренне обескровлен лицом, а еще и неистово возмущен тем совершенно неожиданным и коварным поворотом всех тех с исторической точки зрения давно уж полноценно назревших событий в некую едва-едва прикрытую социальной демагогией, совсем этак нисколько не правую сторону.
Тогдашние интеллигенты действительно могли выражать все свое суровое и крайне ведь донельзя непримиримое неудовольствие столь и впрямь до чего только неудовлетворительным состоянием ныне так весьма и весьма плачевных общественных дел.
Да только были они во всей основной своей массе полностью покорны всякой дальнейшей судьбе своей отныне неприкаянной родины.
А если и имелось хоть какое-либо исключение из всего этого общего правила, так то вот была в основном молодежь.
Ну а старшее поколение, сохраняя в душе царственное спокойствие, весьма явно надеялось, что грязная пена вскоре непременно спадет со всего столь этак весьма и весьма беспросветно ныне их окружающего.
Удивительно, но довольно многие представители старой духовной знати, пусть и повесив при этом голову, вымученно, делано, но все-таки вполне уж бодро еще успели поздравить друг друга со сколь долгожданным приходом в их государство столь этак и впрямь невероятно длинных теней безлико светлого будущего.
Причем сама причина для поздравлений была более чем неразрывно связана именно с тем обстоятельством, что революция истинно в единый миг полностью содрала с чела всего того прежнего государства буквально всякие столь ненавистные им признаки старого опричного режима.
Ну а вместо него на трон всеобщей и всеобъемлющей вседозволенности столь быстро ведь затем беспардонно уселась самодовольная харя вконец так расхристанного пролетария.
Он стал не просто главным героем всей той новоявленной революционной действительности.
Его двуличность и спесь явно уж многим тогда напоминали того еще издревле так небезызвестного многим украинцам польского пана, да только поборы его были куда только больше и несоизмеримо воинственно злее.
Большевик всецело воплощал собой хитроватый, ни в чем не сведущий, одиозный и демагогически самовосхвалительный снобизм.
И вообще, во всей той новой жизни явно так всецело почувствовалась совершенно иная, весьма фанатичная, крайне неповоротливая и столь ведь воинственно безапелляционная, революционная стать.
Правда, среди представителей новой знати подчас попадались люди во всем аскетические, искренне верящие во все свои восторженно искрометные идеалы.
Причем в точности такие люди есть и теперь.
Их хлебом не корми – дай только улучшить жизнь сразу так всего ныне существующего человечества.
Левая интеллигенция еще задолго до тех весьма неожиданных трех революций, столь самодовольно при этом, хихикая, исключительно так безотчетно всегда уж кое-кому самозабвенно радостно подпевала, поскольку все те необычайно пламенные восторги по поводу искрометно ярких грядущих свершений всегда ведь делали ее жизнь значительно так поболее светлее и всецело немыслимо радостнее.
Однако та самая пресловутая народная власть, враз уж обретя все свое демагогическое всесилие, бестрепетно и беспрепятственно буквально повсюду начала весело и делово закручивать гайки.
Причем высказывать по поводу всего этого даже и самое иносказательное неудовольствие тогда ведь оказалось попросту явно до чего только смертельно опасно.
Ну а потому все слащавые либеральные речи сколь традиционно, а в том числе и по инерции, в те времена и потекли в точно том же прежнем направлении.
И только лишь отныне они стали звучать безвольно, печально и глухо.
И подобным образом все это случилось как раз потому, что то, что некогда ранее казалось явным оплотом близкого света, разом-то в единый миг предстало перед очами в виде той самой совершенно несусветной и гиблой тьмы.
Люди боялись это громко высказать, но сквозь слова благодарности за подаренное великое счастье новой жизни все-таки подчас прорывалось самое ведь общее совершенно недвусмысленное неудовольствие всей той и впрямь уж революционной, неистово осатанелой действительностью.
А впрочем, в те первые дни революции некоторые проницательные комиссары за нечто подобное разве что слегка вот только журили, и нисколько вовсе не более.
И даже к ругательствам в адрес своей новой и самочинной бесовской власти, произносимым разве что исключительно шепотом, они уж подчас тогда относились почти вот столь либерально, как в свое время относилось царское правительство ко всем тем громогласным разговорам интеллигенции об явной и давно назревшей необходимости свержения такого-сякого монархического строя.
В принципе, сперва большевикам никак ведь вовсе нисколько и не мешало, что сквозь пенсне старой интеллигенции беспрестанно проглядывало сущее неудовольствие всеми теми кроваво-красными реалиями.
К тому же многие ее представители до чего искусно притворно умилялись переменам, которые, как снег с крыши, раз за разом обрушивались на их доселе благородные головы.
А перемен тех явно было немало: революционные митинги, заплеванные семечками мостовые, вооруженные люди с оловянными от балтийского чая (с кокаином) глазами.
Сущая растерянность интеллигенции безмерно между тем тогда ослабляла тех, кто мог еще повернуть подводу общественной жизни ко всему тому не так ведь давно минувшему прошлому – из года в год счастливо доселе тянувшемуся рутинному мирскому бытию.
Новоявленному мракобесию понадобилось всех разом спешно перековать на свой новый, куда более «прогрессивный», лад.
Левая интеллигенция всему этому явно всецело потворствовала, поскольку разрушение оков старого быта было для нее главным залогом грядущего, ранее никем невиданного и совершенно ведь доселе неизведанного общечеловеческого счастья.
Правда, в их защиту можно уж прямо сказать, что они вовсе никак не могли выбирать из двух зол, поскольку им сладострастно мечталось о чем-либо искристо-светлом и чистом, никак совсем не затронутом какой-либо скверной простонародной повседневностью.
Да только ничто прозаически светлое не создается без людского пота, крови, слез, а также и всех других совершенно при этом безмерных и вопиющих человеческих страданий.
Лучшее бытие надо было создавать совместными усилиями буквально всех членов общества, и уж делать это следовало вдумчиво, медленно, постепенно и плавно, то есть без каких-либо немыслимо спешных и совершенно нелепых рывков.
А в особенности никак нельзя было при этом полагаться на серые и никчемные, вовсе ведь ни в чем и близко так нисколько не смыслящие невежественные массы.
Уж их-то столь и впрямь незамедлительно сделать сознательными участниками каких-либо общественных процессов было никак уж вовсе просто нельзя.
Народ, он ведь сам над собой верховодить нисколько не сможет, поскольку это будет прямое и бесповоротное возращение к давно минувшим реалиям каменного века.
Извечно забитое, безнадежно увязшее в извечно так серой обыденности малограмотное население ни в коем случае совершенно не следовало втягивать в какую-либо политику, которая, кстати, ему была вовсе так совсем непотребна.
Однако люди, взявшие под уздцы само время, дабы мигом создать из их долгими веками толком не прибранной родины некий прообраз грядущего царства свободы, этого вовсе нисколько и близко не понимали.
Когда все их незамысловатые планы действительно сбылись, вполне явственно оказалось, что облик государства получился далеко не святочным, а скорее, наоборот, именно в нем и слились воедино наиболее наихудшие узурпаторские черты
И кому им теперь следовало верить?
За кем вслед идти?
Вот и пришлось им тогда резко и безо всяких лишних раздумий привыкать к тяжелой рутине при новой власти, что оказалось столь так той невероятно громоздкой всеми теми своими свежайшими догмами.
И это ведь разве что с тем прежним царизмом они столь вот беспечно могли находиться в самой решительной и повседневной конфронтации.
Причем хотя нечто подобное нигде особо не афишировалось, но было оно при этом настолько модно, что действовавшие и думавшие иначе явно, что смотрелись на людях белыми воронами.
Правда, все те немыслимо восторженные прения о более чем незамедлительной смене всех тех общественных декораций в то дореволюционное время происходили на чисто дискуссионном уровне церемониальных дружеских чаепитий.
Сколь многим людям неизменно тогда более чем непосредственно импонировала именно так позиция столь вот яростно обнаженного, причем именно, словно открытый нерв, более чем до чего безупречного неприятия старого и закостеневшего жизненного уклада.
Самодержавию должен быть положен конец, и все тут!
Довольно многие из родившихся в царское и «неблагополучное» время левых интеллектуалов были на самых острых ножах со вполне так законной тогда властью.
А это, прежде всего более чем наглядно во всем означало их столь весьма явную и прямую взаимосвязь со всем, тем богоборческим сотворением нового и куда только более славного мира.
Нечто подобное и вправду непременно вроде как должно было вот-вот наступить, дабы на веки вечные для всех нас еще и впрямь ведь создать куда только более справедливый жизненный распорядок.
Да вот уж, однако, какой это вообще справедливый порядок мог бы прийти на смену мрачному, словно грозовая туча, царизму?
Нет, ни о чем подобном эти люди ни единой минуты даже не думали.
В своем безгранично богатом на всяческие праздные иллюзии воображении они все это себе представляли совершенно ведь недвусмысленно вовсе так явно более чем полноценно иначе.
А в период несусветного бедлама и всевластия его величества, «совершенно уж беспородного хама», все, что им вообще ныне оставалось, так это пассивно дожидаться созыва всемогущего (в более светлом грядущем) Учредительного собрания.
Они и вправду считали, что эта великая силища всем уж все разом вполне так доходчиво верно же разъяснит, примет нужные решения, победит германца да и подарит обществу тот самый весьма долгожданный свет досточтимо славных в веках книжных истин.
Конечно, никак уж не все интеллектуалы дореволюционных времен и впрямь обрели себе мир и покой на седьмых небесах несбыточно ярких либеральных мечтаний.
Да и вообще, вся тогдашняя действительность вовсе не была столь отвратительно мрачной.
Все-таки неведомо, где весьма благочинно тогда заседало некое столь вот незабвенное Временное правительство.
Однако правительство Керенского занималось одной лишь оторванной от всякой почвы реальности полностью уж до конца совершенно обессмыслившейся праздной демагогией.
Оно всегда до дрожи опасалось яростного негодования серых масс простого народа.
И именно серая толпа тогда вот явно так оказалась на истинно государевом месте!
Керенский был лишь главной пешкой, которая довольно временно превратилась в исключительно внешне сурового ферзя.
Его полнейшее бессилие более всего подчеркивалось всем уж столь доподлинно известным его военным прозвищем – Главноуговаривающий.
Он, собственно, никак вообще не имел никакой устойчивой власти.
Слепая сила толпы явно нуждалась в таком, как он столь и впрямь до чего только, кратковременном выразителе широкого «общественного мнения».
Его власть безвременно окончилась в тот самый момент, когда, вдоволь наигравшись в демократию, народ возжелал, чтобы страной вновь начала управлять именно так твердая рука.
Что же касается людей мыслящих и развитых, то ведь их уделом явно так разве что стало тогда нисколько ведь вовсе совсем небезосновательное горькое разочарование и тоска по тем буквально разом, канувшим в небытие ныне-то явно полностью раз и навсегда позабытым спокойным временам.
И до чего быстро они тогда впали в апатию бесконечно ведь вскоре, устав от никак вовсе же небезуспешных попыток безликой трудовой массы неистово распрямить свой от века еще согбенный хребет.
Революционный пролетариат стал безапелляционным воплощением невежественного снобизма, тупой осоловелой самоуверенности и бесноватого догматического популизма.
А потому потомственным представителям старой либеральной знати вдруг явно захотелось именно что сладко вернуться в навсегда для них отныне потерянное светлое прошлое – без бешеного энтузиазма, криков, выстрелов, надругательств над женщинами, а главное, без полнейшей безнаказанности и абсолютной беззаконности.
Никак не могли они того ожидать, что в их столь красочный мир, переполненный светлыми книжными образами, внезапно непрошеным гостем вторгнется коварная и беспринципная действительность.
В решающие дни, как и во времена «заступников за народ» – декабристов, значительная часть российской интеллигенции явно предстала в виде безынициативного и безропотного, ко всему так заранее горестно и скорбно готового стороннего наблюдателя.
Причем этот праздный зритель совсем не имел никаких серьезных планов на ближайшее будущее.
У него и в помине не могло быть хоть сколько-то сфокусированного взгляда, так и стремящегося на деле, а не на праздных и пустых словах проникнуть мыслью вдаль, а потому и не было у него безупречно же достойного всякого его ума понимания, чего это именно ныне происходит на всем белом свете.
Русский бунт вызвал в сердцах многих мягкосердечных либералов одно лишь чувство неимоверной гадливости, а также еще и слепого беспросветного ужаса.
Причем люди, придерживающиеся совершенно иных во всем этак действительно противоположных убеждений, тогда вот столь глубокомысленно разом решили, что с этим народом иначе поступать попросту и нельзя.
Вот оно, значит, чего уж еще бывает, когда власти начинают вконец размягчаться!
Некоторая часть бравых монархистов тогда вообще вот избрала как раз-таки сторону большевиков, причем именно вот поскольку те проявляли безграничную жесткость по отношению к толпе разношерстных, вооруженных чем только попало граждан.
Царизм же, наоборот, подобному выходу эмоций подчас всецело потворствовал, давая народу этаким «довольно безобидным образом» выпускать весь накопившийся в нем пар.
Когда же гнев народный внезапно обращался не против «ненавистных власти нехристей-иудеев», то в дело с той самой молодецкой горячностью разом вступала казацкая нагайка.
И именно при ее явном и лютом содействии тогда довольно-то частенько разгоняли мирные демонстрации, где, кроме плакатов, ничего крамольного вовсе ведь и не было.
Надо ли после этого говорить, как уж именно простой народ мог отнестись к той до чего и впрямь бестолковой (в его глазах) попытке реставрировать донельзя обветшалый прежний порядок?
Ну а теперь, уважаемый читатель, давно бы пора перейти к самым конкретным мазкам, вместе составляющим общую картину маслом всей той совершенно так необъятной исторической трагедии.
Российская контрреволюция была безнадежно разобщена и донельзя обескровлена всяческими междоусобными склоками.
В ее рядах попросту не было никакой действительно всеобщей твердой позиции.
Она была крайне так до самого неприличия раздроблена, столь ведь весьма далека от всякого настоящего совместного выбора общего пути и подчас совсем не имела никакого согласия в выборе средств всей уж своей истинно непримиримой борьбы.
Причем подчас разногласия носили на редкость ожесточенный и принципиальный характер.
И это было так именно ввиду того, что некоторая часть белого движения вообще уж на редкость погрязла в отрицании нового мира как свершившейся данности буквально при любом том дальнейшем развитии событий.
Ну а кто новые яви на корню не отрицал, подчас видел их в совершенно разных красках и тонах, нежели кто-либо, значит, другой.
Ну а потому и не было никакой настоящей общности духа, того столь ведь доподлинного ощущения всеобщего сподвижничества в рядах бравой белой армии.
А именно это между тем и стало буквально-таки камнем преткновения, лежащим поперек дороги всякого иного, небольшевистского, развития России.
Доблестно убрать его из жизненной биографии героических строителей лживого коммунизма было совершенно так никак попросту и невозможно.
Ну а сменить затекшую ногу, дабы перейти к команде «вольно» и избрать принципиально иной путь общественного развития…
Нет уж, то некогда только грядущее большевистское «светлое» будущее во многом предопределилось именно благодаря инертности мышления тех, кто хотел все уладить одним лишь мягким и доброжелательно ласковым участием.
Причем полувынужденная воинственность этих же людей подчас выглядела не только дряблой, но и крайне неразборчивой в средствах по достижению далеко не всегда столь ведь явно благородных их целей.
Поскольку светлые мысли порою всецело оттеняло чье-либо царственное самолюбие и самолюбование.
А потому российская интеллигенция того времени вовсе не стремились к войне за светлое прошлое своей еще от века многострадальной державы.
Да и контрреволюционеры, явственно ощущая, что земля впрямь-таки уходит из-под их ног, подчас становились полностью чужими тому народу, который был вовсе ведь никак неповинен в отречении Николая II от всего того царственного его трона.
Для них и без того весь тот восставший народ был одним аморфным сгустком протоплазмы.
Часть из них его почти так даже и не то чтобы искренне ненавидела, а просто именно что никак в упор не видели те враги большевиков на противоположной стороне вообще же никаких людей, а одну лишь серую бесформенную массу.
Они никак не могли сойтись с ней в единое целое, поскольку были они от нее бескрайне глубокомысленно и чванливо далеки.
И именно поэтому всю эту разношерстную публику и согнали в один обветшалый обоз, где она воевала с проклятущими красными ордами, словно бы и впрямь с чучелом антихриста.
Сам же антихрист еще только разве что набирал всю свою чудовищную силу.
Кроме того, им было совершенно чуждо всякое братство по оружию.
Буквально каждый белый полк отдалялся от всех других своими собственническими единоличными интересами.
Скрипучая телега самодержавия все дальше катилась в минувшее прошлое поскольку вполне этак давали о себе знать тысячелетние раздоры.
Причем поскольку ни царя, ни империи уж более не существовало, рухнула и вся стародавняя субординация.
Был только общий враг, но не было никаких единых целей, а потому белое движение никак уж не представляло из себя действительно вполне так прочный монолит.
Правда, несмотря на все склоки и диаметрально противоположные взгляды, контрреволюционеры действительно вели пусть и неуклюжие, но вполне вот бравые военные действия супротив вовсе-то никак не всесильного красного монстра.
Большевики же чувствовали себя намного увереннее, поскольку к ним разом примкнули несметные народные массы.
Да вот еще время от времени белые части подчас даже и злонамеренно вступали в конфликт со всяким местным гражданским населением, а оно им старые обиды нисколько так тогда не прощало.
Причем чем чаще все это происходило, тем лишь более и более белое дело явно так становилось заранее уж полностью проигранным.
«Их благородия» и так были давно непримиримо чужды своему народу по всему своему исключительно иному складу и духу.
Ну а те же большевики весьма ведь явно преотлично знали, чем это именно будет еще возможно сердце народа до конца так завоевать и его душу дьявольски подкупить.
Но то было еще полбеды.
Шапкозакидательские настроения одних и столь безотрадные стяжательские инстинкты других явно так привели к тому, что фронт ушел слишком далеко вперед, а в тылу белой армии начались никем вовсе так тогда не пресекаемые зверские бесчинства.
Всевозможные банды безостановочно терроризировали население.
Словно крысы, почувствовавшие запах сыра, стали сами собой размножаться разномастные барышники и спекулянты. Вооружившись запальчивыми речами о всеобщем благе России, они прибирали к рукам все, что где-либо тогда плохо лежало.
Подобное положение дел неизменно вызывало самую негативную реакцию со стороны буквально всякого российского обывателя.
Ему зачастую было совершенно наплевать и на красных, и на белых.
И уж тем паче не было ему никакого дела до всего того сообщества дезертиров-зеленых, столь лихо «оседланных» всегда ведь до чего только предприимчивыми кавказскими бандитами.
Единственное, чего он тогда всем сердцем желал, – защиты от бесчестных и безжалостных мародеров.
Многие люди попросту пытались тогда как-нибудь переждать весь этот сущий бедлам, и ничего уж собственно более.
Конечно, хватало и людей действительно идейных, да только были они донельзя разобщены и подавлены всеобщей смутой да и всеми прочими нескончаемыми бедами, постигшими их славное отечество.
Также еще весьма уж значительной преградой к единению всех сил в борьбе с большевизмом можно в принципе смело назвать и тот донельзя въедливый националистический сепаратизм.
Ему совершенно не желали потворствовать люди с твердыми, а не изощренно конформистскими убеждениями.
Это вот главари противоположного лагеря были всегда всецело готовы направо и налево раздавать любые обещания, лишь бы уж сколько-то поближе приблизиться к безоглядно искомой ими цели.
Причем не только ведь беспардонно направо и налево раздавать пустые обещания, но и в случае крайней «революционной необходимости» их действительно затем неукоснительно выполнять.
При самых тяжких обстоятельствах (как это было с нэпом) они были готовы вывернуться буквально так именно что наизнанку, лишь бы только остаться у горнила политической власти.
Белые генералы, наоборот, выполняли свой долг чересчур честно и прямолинейно, что явно еще дозволяло всяческим князькам, правившим от их имени на местах, делать уж все, чего бы ни пожелалось их черным от копоти и гари, мелким душонкам.
Эти беспардонные людишки, словно попугаи, самозабвенно тараторили самые нужные и правильные слова, да и корчили крайне так весьма раздосадованные всяческим недоверием рожи, когда кто-либо явно позволял себе выражать даже и малейшую долю сомнения во всей их истинно кристальной честности.
Пресловутые западные союзники были ничуть их нисколько не лучше. Самовлюбленный националистический сепаратизм многих южных народов по большей части весьма так успешно подогревался заигрываниями иностранных союзников, которые преследовали в Гражданской войне именно всегда ведь свои личные цели. Они прекрасно осознавали, что отделившаяся от России Украина или Грузия окажется им во всем еще явно неизбежно обязанной, а, следовательно, будет от них всецело вассально зависима.
Их совершенно не интересовала горестная судьба России.
Они делали собственную политику, вовсе ведь никак небеспочвенно надеясь за счет распада огромной империи значительно увеличить зону своего геополитического влияния.
А между тем для судьбы всего белого дела все эти националистические дрязги были словно вонзенный в спину по самую рукоятку острый финский нож.
Довольно многие искренне, всем сердцем преданные контрреволюции люди выступали с позиции единой и неделимой российской державы.
Ну а потому для них вывешенный в общественном месте украинский национальный флаг был чем-то вроде эмблемы распада родины на отвратительно мелкие кровавые ее ошметки.
Надо бы понимать, что на гражданской войне идти против своих было подчас вовсе так нисколько немыслимо трудно.
Это явственно подрывало все их и без того поиссякшие еще на прежней войне мужественные силы да и вообще попросту взводило курок для духовного самоубийства.
Кроме того, планы белых, касающиеся оздоровления общества, как правило, носили чисто декларативный и голословный характер.
Причем они еще и безнадежно во всем полностью опоздали, и вовсе не на один тот навеки отныне упущенный десяток лет.
Любая власть в России неизменно лгала своему народу, пытаясь выжать из него самый максимум для себя добра, не давая при этом абсолютно так ничего взамен, кроме разве что чувства защищенности от всех, какие только есть, превратностей судьбы, вполне могущих еще привести народ к более чем явной потере всей своей государственности.
Принадлежностью к сильной империи в России всегда доподлинно заменяли настоящую свободу, и она неизменно являла собой третий Рим во всех его ипостасях.
Однако отсутствие сильной руки, держащей за запястье время, мерно и степенно отсчитывающей его пульс, незамедлительно привело к анархии и самому неприглядному превращению бывшей иерархической государственности в никем отныне вовсе никак не охраняемый обоз со всяческой рухлядью.
Обветшалая прошлая жизнь вообще вмиг так истлела в пламени печей со столь неприглядно символическим названием «буржуйка».
Причем все то житейское существование сделало до того крутой вираж только лишь потому, что смерть проклятого прошлого никак не могла не создать пресловутое уж безвременно самое наилучшее пролетарское будущее.
Причем при его столь беспросветно-светлых потемках те, кто даже и ненароком оказывался тогда на целую голову выше закоренелой обыденной серости, должны были теперича именно разом смиренно пригнуться.
И то было ужаснейшей трагедией всех тех, кто посмел остаться на родине в тот до чего горький час ее расставания с былым и безыдейным житием-бытием.
Всем уж тогда явно стало совершенно так вовсе нисколько не по себе от неистово вздымающейся к небесам алой пеной революционной волны, что смела все и вся даже отдаленно напоминающее о том, что когда-либо было еще до нее.
Да только, то столь неприятно пахнущее «крепостническое» прошлое некогда именно что изначально сталкивали в бездну как раз уж те самые прекраснодушные либералы с их истинно сказочным набором абстрактных и добрых клише.
Они к ним столь старательно и прилежно, весьма ведь изощренно приноравливают абсолютно так все их, так или иначе, ПОВСЕМЕСТНО окружающее.
Ну а то, что вовсе и не нужно для действительно достойного восприятия всех окружающих реалий, будет ими наскоро и безжалостно попросту именно что более чем незамедлительно разом отрезано.
И это именно их всеобще сочувствие всяким отчаянно кровавым делам и послужило сигналом к мятежу, впоследствии явно так неизбежно и неотъемлемо приведшему к крайне-то весьма и весьма неприглядному превращению Золушки российской демократии в то, во что она превратилась в сказке Шарля Перро после того, как часы сколь внезапно пробили полночь.
И все тут дело было не только лишь в том, что исчезла вся прелесть бала свободы, поскольку все неизменное и непристойное полилось уж наружу неистовым и бешеным кровавым потоком.
Да и вообще, одной лишь той бессмысленно осатанелой анархией и оказалась на деле свобода для всего того в единый миг раскрепощенного пролетариата, что был разом так вдруг совершенно нелепо очищен от всякого того былого векового рабства!
Ранее, значит, его до чего только долгими столетиями бессердечно попирали и угнетали.
Однако и во времена бессмысленного бунта он совершенно во всем так по-прежнему оставался все тем же глухонемым.
Революция действительно благосклонно даровала вожделенную, хотя и безнадежно временную, мнимую свободу.
Однако всенепременно уж являла она собой разве что лишь той еще самой адской мощности ядерный взрыв, плод накопления критической массы, бессмысленно разрушающей собой все и вся.
Большевистская революция не оставила камня на камне от прошлого ради последующего создания весьма грандиозного во всей своей казенной серости царства донельзя въедливой, да еще и явно вот донельзя обескровливающей души демагогической идеологии.
Причем сама уж полезность или вредность всех тех свойств минувшего бытия для данного злокачественного новообразования их нисколько вообще и близко не волновала.
И весь тот последующий за Октябрьским переворотом осатанелый фанатизм стал именно так продуктом перегонки и переработки прежнего проклятого прошлого, в котле кипящего бешеным энтузиазмом нынешнего революционного настоящего.
Причем все части того вконец разложившегося общественного организма до чего и впрямь только активно участвовали в формировании нового люциферова бытия.
Его жертвы ввиду всей своей слабости разве что только всецело поспособствовали еще лишь значительно большей убежденности своих палачей в их совершенно безраздельном и безнадежном всесилии.
Боязнь испачкаться в чем-либо грязном и нарочито отвратительном зачастую весьма ведь мешала интеллигентным людям того времени приступить к самым решительным действиям, проявляя при этом весь свой великий ум и нисколько так при этом не взирая на лица.
Будучи в каком-то столь определенном смысле истинной частью прежних разрушительных сил, которые полуискренне разочаровались в концепции построения чего-либо нового, белое движение всегдашними своими внутренними склоками всецело докалывало прямо штыком в сердце вековую до чего только славную империю.
Нынче ей было суждено оказаться полностью развенчанной в прах, а ее заменой стала красным знаменем удушающе укутанная шестая часть отныне как никогда столь до чего отныне многострадальной суши.
И причиной тому стало, в том числе и безмерное озлобление всех тех, кто, пожалуй, подчас совсем поневоле участвовал во всей той братоубийственной войне.
Ослаблению и так довольно шаткой позиции белых послужил также и их никак не менее бесчеловечный террор.
Ну а красный террор вообще был образцом беспросветно опсовевшей, лютой осатанелости.
На этом фоне ярко выделялся батька Махно, который не вырезал рядовых красноармейцев, а лишь разве что разоружал их, а затем уж отпускал на все четыре стороны, а впрочем, и красные поначалу действовали схожим образом.
Причем белыми войсками командовали вовсе не потомственные аристократы.
Антон Деникин и Лавр Корнилов, как и Нестор Махно, были самыми доподлинными представителями простого народа с тем только отличием, что им удалось выйти в люди еще при том заклятом царском режиме.
Махно же вознесся над серой толпой в стране, от края до края объятой диким пламенем совершенно бессмысленной бойни.
В революционные годы ею была охвачена вся империя.
Буквально везде тогда сладковато попахивало зверски убитой имперской государственностью. Сменившая ее пролетарская помпезность всегда ведь служила одним лишь фиговым листком, прикрывающим всеобщую нищету. Разница между первым и вторым была невероятно огромна.
Люди, подобные Нестору Махно, искренне желали лучшей жизни, да только они воспринимали всю имеющуюся реальность именно на одном лишь осатанело яростно-негативном уровне.
Ну а тот же Деникин видел ее многоплановой, поскольку всему тому немало способствовали его широкая образованность да и очень большой житейский опыт.
Однако старое имперское воспитание придавало ему более чем предостаточно самых уж наглядных и первостатейных холуйских качеств.
Правда, надо бы, нисколько вот не мудрствуя лукаво, все-таки более чем справедливо признать: без малейшей в том тени сомнения с посильным управлением простонародной армией генерал Деникин непременно бы как-нибудь явно бы справлялся.
Однако в его непосредственном подчинении оказалось слишком много всяческих осанистых вельмож.
И хоть были они нынче оплеваны всех их восставшим народом, однако никак этак и не успели они в связи с этим действительно подрастерять весь свой прежний лоск и барскую надменность.
Деникин нелепо робел перед ними, а именно поэтому и устроили они в тылу белой армии гигантскую бюрократическую машину, дабы после славной победы над гидрой большевизма быть во всеоружии, дабы никак так затем не оказаться столь ведь еще запросто не у дел.
Ну а простой народ вовсе так ничего не мог понять в той только лишь нарастающей неразберихе.
Слишком он был темен и безграмотен, а потому и шел за теми, кто его умело и властно в свою сторону сагитировал.
В царской России рабочих и крестьян к образованию старались нисколько не допускать, поскольку, овладев науками, те могли стать чересчур вольнодумными и действительно разбирающимися в каких-либо своих гражданских правах.
Следовательно, это неизбежно заставило бы до чего многих мелких и больших представителей власти внести самые так коренные изменения в их до чего исключительно полноправное владение всем и вся.
А еще это могло возвести ужаснейшие препоны к их безудержному и безбожному неуемному законотворчеству.
Кстати, «доблестное поведение» власть имущих в связи с революцией ни на йоту совсем нисколько не изменилось.
А между тем именно в условиях, когда все стало разом рушиться, и надо было начинать с народом весьма так конструктивный мужественный диалог.
Но вместо этого всем тем господам вздумалось столь поспешно уж себе возвращать все то, что у них изъяли и растащили по разным крестьянским закуткам.
Хотя этим уж явно можно было заняться и несколько позднее, после установления прочного мира и порядка.
Заниматься отъемом своего домашнего скарба у мародеров, когда весь дом объят диким пламенем революции, могли вот только разве что люди исключительно так во многом весьма недалекие.
Бывшим либеральным господам все тогда явно показалось попросту временным, и именно поэтому после отречения царя как раз-таки временным и было прозвано это их «однолетнее» правительство. Временность, само собой, подразумевала его замену на что-либо постоянное и истинно прочное.
Однако чтобы это осуществить, требовались воля и характер, а министры Временного правительства были сплошь мягкотелы и корыстны.
Их руководитель Керенский совсем так недолго изображал из себя всесильного властителя.
Размежевав всех своих врагов, он погубил остатки власти в Российском государстве, буквально пропитанном ядом вековой коррупции.
Укрепить его вновь могли разве что куда только более суровые правители.
Однако построенное ими «светлое будущее» вовсе не было всем нам заранее так именно что заранее предначертанным.
Да вот уж чтобы та чудовищно кровопролитная Гражданская война действительно дала белому движению куда и впрямь вполне так плодотворные и победоносные результаты, она должна была стать не только твердой в целях, но и более чем разумной во всем их последующем достижении.
А между тем противостояние красным нередко несло в себе одну лишь лютую ненависть к нечисти, возомнившей о себе Бог знает что.
Причем многие из составляющих самое ее нутро элементов вовсе не были еще изначально сугубо демоническими по всей уж своей природе.
В ту пламенную всеми своими идеалами эпоху многие люди, попавшие в систему сухого и бесслезного советского механизма, были разве что лишь наивными детьми всего своего нелепого и вовсе так непутевого времени.
Их души быстро внутри пламенно верных своему делу карательных органов революции прямо ведь сразу же обесцвечивались, тускнели и черствели.
Безропотно выполняя приказы революционного начальства, они быстро затем теряли всякий свой былой человеческий облик.
А начальство то было свирепо и воинственно благодушно к одним лишь только тем еще кроваво аляповатым идеалам, а даже и своих людей считало только за винтики в хорошо смазанном механизме.
Да и вообще все та черная духом и телом эпоха была полностью так всецело бесцветно равнодушна к попавшим в ее мясорубку обыкновенным людям.
А революционное правительство тогда состояло из неучей, абсолютно апатичных буквально ко всему, кроме щепетильного служения безликой и бесполой идее.
Оная всегда черпала силы из масс простого народа.
И кое-кто из главарей большевиков попросту так явно обратил самого себя в ее живой и бестрепетно восторженный символ.
Всем до единого полагалось идти в ногу к единой цели, отмеченной рукой Ильича, хотя всякий раз она явно убегала за самую дальнюю линию горизонта.
Бездушный, лишенный всяческих нравственных основ паук большевизма высасывал из слабых в моральном отношении людей всю их еще изначальную человечность.
Белое движение тоже ведь оказалось как в паутине беснующегося и беспутного времени.
И причиной тому было все более и более разгорающееся пламя анархии.
Состояние глубокой психопатии, ведущее как к бессмысленной жестокости да так и к совершенно апатичному к ней отношению, охватило тогда всю великую державу.
В этаком положении удерживать власть было куда только явно полегче именно всем тем, кто в обстановке сущего уныния и хаоса почувствовал себя словно рыба в воде.
Этим нелюдям было жизненно необходимо держать свой народ в коконе, сплетенном из мрачных и недобрых реалий.
Именно поэтому они вот и стали хозяевами крепостных рабов в том от края до края залитом кровью российском государстве.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ АВТОРОМ ПЕРВОИСТОЧНИКОВ


«Записки» генерала Врангеля.

Произведения Марка Алданова: «Бегство», «Самоубийство», «Истоки», а также его многочисленные публицистические работы.

В. П. Федюк «Керенский».

Николай Стариков «Февраль 1917: революция или спецоперация?».

Генерал Деникин «Очерки русской смуты».

Н. Н. Головин «Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.».

Генерал Краснов «От двуглавого орла к красному знамени», «Единая – неделимая».

Лев Толстой «Анна Каренина».

Михаил Пришвин «Дневники», другие книги и статьи.



Читатели (37) Добавить отзыв
 

Литературоведение, литературная критика