ОБЩЕЛИТ.NET - КРИТИКА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, литературная критика, литературоведение.
Поиск по сайту  критики:
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Анонсы

StihoPhone.ru

Грустные размышления об ушедшей эпохе

Автор:
Грустные размышления об ушедшей эпохе

Книга посвящается светлой памяти Василия Гроссмана, чье великое личное мужество послужило автору весьма и весьма вполне уж так более чем достойным примером.
Автор выражает особую благодарность Владимиру Колычеву лучшему своему учителю великого и могучего русского языка.

«А между тем замечено, что хорошую вещь можно написать только в обстреливаемом отеле». Братья А. Б. Стругацкие «Хищные вещи века».

«Потому что в истории мира не было более отвратительного государства, - сказал Кетшеф». Братья А. Б. Стругацкие. «Обитаемый Остров».

«Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми».
Н. Макиавелли

С той и впрямь исключительно необъятно и непомерно большою, да и вполне истинно искренней ведь охотой, буквально уж сиюминутно слащаво сглатывая слюну, беспрестанно и бесцельно чмокая губами, при этом так и тянясь всею душою буквально ко всему в этом мире восторженно и распрекрасно небесно чистому…
А потому и со всей той изумительно ласковой задушевностью, беспечно и радостно так и скрепя челюстями, а между делом столь вот довольно умело уплетая плоды чужого, и непомерно огромного творческого труда, кое-кто явно стал слишком уж излишне незатейливо явно приметным…
А все тут дело было разве что именно в том, что это в тот донельзя доселе весьма мрачновато суровый мир европейской средневековой мысли столь беспардонно, однако при всем том почти и впрямь нисколько непредумышленно, столь рьяно вторглись немыслимо благодушные, праздные мечтатели…
То есть, во все его просторнейшие пенаты более чем бесцеремонно отчаянно верно проникли все те безбожно прямолинейные и никак не в меру речистые зачинатели самого вот безотлагательного, беспамятно спешного воплощения во все те серые будни столь ныне явно никчемной обыденности ярчайших же бликов тех «всеблагих и безумно радостных грядущих времен».
Поскольку это как раз именно их всемогущего приближения ко всем тем чрезвычайно вычурно скудным реалиям донельзя промозглой действительности столь пламенно и долго ожидала эпоха, невозмутимо замершая в безмятежно блаженном предвкушении самого так достойнейшего применения к житейской практике всевозможных и всяческих ослепительно светлых идей.
А главное, та столь невозмутимо пестрая и разношерстная толпа всех тех отчаянно сладкоречивых личностей и впрямь-таки совсем обмерла, разом сопрев в самом глубокомысленном ожидании неких грядущих перемен в более чем извечно доселе горькой общественной жизни.
И это как раз они во имя всего того безнадежно ведь иступленного ускорения всего того будто бы и впрямь совершенно неминуемо их грядущего прихода сколь же справно примерили на самих себя все то всеблагостное и столь изрядно нарядное и, надо бы сразу заметить, самое что ни на есть маскарадно-опереточное мировоззрение.
И было уж нечто подобное буквально-то еще изначально сплошь пропитано приторно сладкими надеждами на некое безупречно небесно чистое и ослепительно светлое явное ведь авось.
Ну а кроме того и оказались все эти крайне несуразные чаяния вскоре так до чего исключительно помпезно и благообразно отображены на белой бумаге бородатым племенем самого вот разного рода, как правило, довольно-то безбедно живущих мыслителей, столь зачастую рассуждающих о всеобщей судьбе людской, используя для этого свой собственный указательный палец.
Они и впрямь в самом чудовищном исступлении яростно втыкали его в те уж отныне для них совершенно так навеки пустые небеса.
А потому и нет, и никогда не будет ничего более верного, нежели чем буквально разом прозвать всех оседлавших «безумных парнасов» мечтателей отчаянно ретивой когортой, чьи представители были явно во всем готовы так и брести по перистым облакам к их главной где-то столь отдаленно маячившей на самой линии горизонта блистательной цели.
Уж той-то самой бесконечно радостной эпохе до чего и впрямь весьма незамедлительных, а главное, еще и невероятно благих свершений.
Да только действительно вполне внятных и вовсе-то никак не голословных принципов, более чем однозначно всецело еще необходимых для столь безукоризненно житейского осуществления неисчислимо различных, пожалуй, уж крайне во всем истинно полезных обществу преобразований, никто из них отродясь совершенно никак не имел.
А как раз потому и именно во имя доподлинного духа настоящей правды и впрямь уж более чем определенно столь непременно еще потребуется назвать все это явление духа именно так, как то давно и более чем безупречно оно истинно ведь того явно заслуживает.
Вся эта осатанело опьяневшая от одного запаха вовсе так исключительно именно что неземной новоявленной свободы либерально настроенная братия, столь неотвратимо некогда нагло и разнузданно воцарилась посреди совершенно несусветного бедлама всплывших, словно мыльные пузыри всех-то тех новоявленных «мыслей-миражей».
Ну, а неистовствующе негодующая орда бравых экстремистов довольно быстро весь этот их духовный настой всецело уж приспособила как раз под свои до чего изуверские личные нужды.
И это как раз-таки в связи с восторженными дифирамбами о лучшей жизни вся в стране власть, в конце концов, безнадежно затем уплыла в руки до чего только криворуких революционных ханжей и хамов.
Поскольку - это как раз они и оказались наиболее во всем приспособлены к той еще истинно конкретной промозгло лживой реализации, всех тех блекло-светлых радужных надежд будто бы именно на всеобщее, но в конечном итоге разве что на чье-либо совершенно личное белоснежно лучшее грядущее бытие.
Ну а для всех остальных из разряда прочих была тогда одна лишь безмерно вширь необъятно огромная помойная яма весьма уж всегдашне до чего острого на свой язык коммунального быта…
И вот идя вброд через кровь, смерть и страдания целых поколений на редкость так бесподобно радостно осчастливленных всем тем именно что бесплатно дарованным бесправным существованием в самой жуткой тине бравых идей, кое-кто тогда действительно жил и не тужил, бескрайне торжествующе при этом до чего только счастливо благоденствуя.
Да вот, однако, все это его роскошное житье-бытие было столь уж безнадежно осоловело крайне неправедным.
Все партийное начальство народный хлеб досыта жевавшее было именно так новым свирепо паразитическим классом.
Их хлебом насущным стала страстно льстивая и бестрепетно лживая самопропаганда.
Верные псы сталинской гвардии стали ярыми инквизиторами даже и не высказанных вовсе ведь при этом даже уж неважно насколько глубоко затаенных мыслей.
Ну а все те фальшивые и крикливые воззвания остались одними теми до чего только вовсе ведь бесцветными фетишами истинно настоящей жизнью если и живущими, то только лишь в том до чего строго официозном языке броских лозунгов.
Ну, а вся жизнь тогда стала ни с чем уж, тем, что было некогда ранее вовсе-то и несравнимо более скудной, нищей и отчаянно печальной.
Причем все свои наиболее прямые истоки та беспрестанно льющаяся и льющаяся из довольно многих лживых уст демагогия явно уж брала именно из тех неистово рьяных экивоков в сторону непреклонно и высокопарно немилосердных книжных истин…
А ими был попросту всецело пропитан воздух той еще дореволюционной империи…
Поскольку буквально все ведь тогда начиналось и зачиналось истинно «титаническими» слащавыми усилиями просвещенной и уж донельзя сплошь непримиримо пресыщенной столь умозрительно поверхностными знаниями всей той прозападно настроенной интеллигенции.
Несомненно, именно она и вознамерилась бесшабашной, неистовой силой уж ни сходя с этого места всячески еще расколоть, а не обдуманно и неспешно растопить, весь тот вековой лед, нисколько на скорую руку в лучшую сторону (в своей внутренней, а не наружной сущности), и близко никак неизменяемых исконно так собственнических общественных взаимоотношений.
Эта самая как струна натянутая молодцеватая холодность промеж извечно обирающей народ до нитки властью и столь властно обложенным оброком наивности и беспросветного невежества простым российским людом на самом-то деле более чем столь однозначно имела самые глубочайшие исторические корни, и никому ведь с ними было на раз нисколько не совладать.
Однако кое-кто явно задолго до тех одного тифозного духа революций, собственно, и занялся столь старательными поисками наиболее надежного способа как бы это взять да перевернуть общественную пирамиду именно тем довольно мудреным путем, дабы все уж, значит, само собой стало именно таковым, каковым тому и положено было быть еще от века.
А самым насущным поводом к этакому весьма скороспелому подходу по сколь тщательно и «окончательно верному» слепо теоретически выверенному изменению всей той общественной жизни, и послужило то, что художественные книги для человека, постепенно переставшего обращать буквально всякое свое внимание на все столь объективно существующие совершенно вне его восторженного мировоззрения обыденные реалии…
Неизбежно-то все это, со временем более чем однозначно окажется именно тем, чем довольно быстро станут профессиональные учебники для будущего хирурга, отказавшегося от «глупой и бессмысленной» физической практики ради пустого и совершенно бессмысленного теоретизирования, но зато сразу на деле готового пустить кровь, напрочь с ходу отсечь все гнилое, ненужное и омертвевшее…

Мягкие души всех этих сладостно позевывающих доброхотов, сталкиваясь буквально со всем тем в этом мире столь однозначно настороженно казенным, а иногда и того хуже, еще, и отчаянно свирепым, «вздорным» неприятием буквально-то всех их гуманнейших намерений, быстро затем и легко приобретали самую доподлинную каменную твердость и хладность.
И уж в дальнейшем они столь однозначно и станут на тот весьма неприглядный путь сущей войны со всем общественным организмом, который надо бы то признать, тогда, как и сегодня, тоже был донельзя же отягощен сущими веригами многовекового бесправия и произвола.
И был он, кстати, исключительно беспредельно могуч, да вот ведь однако никак недалек, а главное, уж того он и не на йоту вовсе совершенно не осознавал…
…а именно как раз того, что его главный козырь «стращать и не пущать» не только безвременно во всем устарел, но еще и сколь неприглядно будет ему дано послужить именно теми кузнечными мехами, столь беспечно раздувающими едва-едва тлеющие угли безмерно так ужасающего довольно многие души беспросветно массового политического террора.
И уж стал этот бушующий пламень, куда явно поболее весьма так весомым орудием в деле расшатывания царского трона, поскольку еще изначально во главу угла тогда ставилась вовсе не лютая ненависть, а именно то самое неизменно некогда лишь явно последующее всеобъемлющее и всеобщее грядущее счастье.
С другой стороны, нисколько нет никакого существенного повода до чего яростно идеализировать ту прежнюю еще дореволюционную благую
эпоху…
Поскольку буквально во всем, что с какого-либо боку было хоть как-либо касаемо всяческого рода диких несчастий, то самое «БЛАГОСЛОВЕННОЕ» царское время, несомненно, уж не скупилось на всякого разного рода трагические события и безумно мрачные происшествия.
Ну, а из всего того само собой следует, что вовсе этак незачем столь безостановочно плакать о том, что прежде вот всего и стало весьма наглядной предтечей всей той грядущей жесточайшей трагедии 20 века.

И уж сколь неисчислимо многие и истинно нескончаемые его беды по всей своей столь безупречно изначальной, исконной сути как раз и начались с тех невообразимо блаженных, наделенных и впрямь-то неземным разумом добрейших идеалистов, коим попросту нисколько не был близок весь белый свет со всеми его до чего безмерно застарелыми болячками.
Зато сколь радостно и светло им было от всего того невероятного возвышенного сияния, что как то кое-кому беспрестанно казалось, уж само исходило от необъятно толстых фолиантов, созданных усердной слепотой самого различного рода теоретиков, что столь усердно корпели в библиотеках над трудами древнейших философов, а также и своих собственных ближайших предшественников.

…и надо же, именно оттуда и изымали они все те блики своего блестяще-ярчайшего нового мира.
И то было бы делом, в принципе, истинно во всем надлежащим и вполне безупречно естественным, кабы, конечно, никто и близко так не собирался излишне скверно спешить, наскоро одевая в белый саван всю ту неспешно и насущно существующую современность того ныне исключительно бывшего 19-го, да и самого еще начала 20-го столетия.
А между тем тот столь безоглядно и ретроградно правящий порядок в каких-либо действительно и впрямь-таки резких столь долгожданных положительных улучшениях…
Нет, вряд ли, что он в том хоть сколько-то поболее нуждался, нежели чем некий тяжелобольной и вправду имел ведь нужду в тех-то самых пресловутых белых тапочках.
Никакие идеалистические (не заземленные) принципы вовсе и близко не помогут переменить всю ту от века еще повседневно сложившуюся действительность хоть чуточку к чему-либо на деле более чем и впрямь весьма явно действительно лучшему.
Все те ярые зачинатели подобных, заранее гибельных и безнадежно обреченных на неуспех общественных преобразований, либо попросту все как один сгинут в сплошном бездеятельном популизме, либо, что лишь окажется несоизмеримо похуже, будут они наспех беспардонно отодвинуты в сторону яростными сторонниками захвата власти любой ценой и буквально под любым «благим» предлогом.

И, кстати, следует при этом еще же заметить, что все эти так и витающие в облаках собственных благодушных мечтаний яростные доброжелатели всего рода людского были всегда удивительно схожи с теми, кто был «героически готов» с величайшей радостью и живостью поживиться за чужим столом, только на этот раз в чисто духовном смысле.
А кроме того, все те непрерывные и донельзя бурные дебаты о более чем несомненной, столь безотлагательной надобности во всей той исключительно немыслимо спешной перекройке всего того явно именно что всегдашне помимо нас существующего мироздания и создают наиболее великое множество всевозможных и всяческих сладострастно воспевающих насилие фанатиков.
Причем как раз-таки еще и именно тех, которых более всего разом всецело ослепило именно то исключительно же суровое сияние, что столь пламенно исходило от всех тех до чего несокрушимо бесценных, однако, при этом, более чем совершенно неестественно обезличенных истин.
И то, в сущности, ясно, чьим это именно оказалось вовсе ведь никак нисколько не бездеятельным занятием, совершенно уж беззаветно нисколько так неиссякаемыми силами своего просвещенного духа со всею страстью души явно поверить всему тому неистово пустозвонному кликушеству.
И это как раз, поэтому все эти совсем не злокозненные, а прежде всего, исключительно бескорыстные разрушители всего того старинного барского и холопского уклада разом и устремились сколь ведь решительно распахать плугом идей всю ту нисколько необъятную целину ничуть с ходу никак не проходимого, да и всасывающего, словно трясина общечеловеческого невежества.
А чего это от них вообще можно было, собственно, еще ожидать?
Разве были они способны на разумный, читай раннехристианский подход в смысле терпимости, а также и благодушия к людям, что вовсе-то и близко не осознают саму сущность всяческих безапелляционных требований по весьма наглядному улучшению всей той насущной действительности, а кроме того, никто из них совсем не жаждет никаких (благих?) перемен…
Да только понять ли это…
Нет уж, на что-либо подобное представители современного агностического ума были никак совсем и близко не способны, поскольку было им нисколько так совсем не видать за отдельными деревьями славных благих убеждений целого леса общечеловеческого тупого невежества.
А там между тем, и негде было весьма и весьма столь уж исключительно старательно обосновать все те тезисы, которые неизменно базировались никак не на знании, а прежде всего на воинственном всеядном всезнайстве.
Но зачем это только вообще видеть всю ту довольно-то подчас невзрачную действительность, если кому-то до конца вполне хватает и ее столь верно и надежно отмытой проезжей части.
И вот стоя при том храбро и гордо навытяжку, да и более чем непревзойденно ответственно найдя себе исключительно уж твердое обоснование именно в том, что и само собою было предельно просто и ясно некоторые люди не ту чисто воображаемую, а как раз вполне настоящую верную дорогу в значительно более светлое будущее на долгие два века нечаянно как есть всячески до чего отчаянно заболотили.
Они, правда, всегда действовали в одно лишь то широчайше во всеуслышание объявленное всеобщее наилучшее благо, да только ведь исключительно в меру всего своего собственного чрезмерно зачитанного книгами разумения столь безупречно уж выпестованного на совершенно никому и не нужном черством мистически-философском хламе.
И были все эти мировоззрения кое-кем впитаны совершенно еще и безо всяческих исключительно излишних логических рассуждений, как то и впрямь должно быть с любовью, да только настоящая любовь к истине всегда настояна на сомнении, а не на фанатическом самомнении…
Разумеется, что вовсе не все дореволюционные либералы были именно таковы, однако и другие, более взвешенные и здравомыслящие люди, совершенно никак не могли уразуметь, что простой народ попросту неспособен к умственному употреблению больших и неудобоваримых (безо всякого соответствующего образования) философских постулатов только-то во всем непреложно грядущего всенепременно более благостного бытия.
Им-то самим чего вообще было, собственно, надобно ото всей этой крайне для них, бессодержательно постной жизни?
Вот только бы значиться, им бы еще действительно удалось безо всяческих долгих, мучительных проволочек нынче-то наскоро просочиться сквозь все препоны и запоры в отныне нисколько не запертые перед самым их носом двери, да так, словно бы те и впрямь были еще крепко-накрепко намертво прихвачены пудовыми запорами да и засовами в придачу!
И впрямь уж, словно в замочную скважину, они ведь до чего безудержно нагнетали весь этот свой догматический свет тех самых осатанело доморощенных, абстрактно ничем и никак непобедимых истин.
А те, кто их сколь смело взяли на щит, были и впрямь-то беспристрастно-беспринципными аскетами, так и горящими пламенем своей идеи в точности, как конкистадоры некогда горели пламенем именно так своего воинственно-пламенного понимания христианства, и суть их фанатизма имела одну и ту природу, да и тот еще изначально общий внутренний исток.
Они боролись за счастье всех и вся, идя путем убийств и разрушений, а этот путь сам собой нескончаемо ведет в одну сплошную алую мглу всех тех разве что лишь некогда только явно грядущих времен.
Точно так же некогда отблески средневековых костров инквизиции разве что столь беспрестанно отсвечивали тьму, весьма так отчетливо тогда царившую во сколь многих сердцах людских.
С той не столь уж, в сущности, древней эпохи ничего такого существенного в человеческом обществе и близко-то никак нисколько не переменилось.
Наше всеобщее бытие - оно по всей своей сути довольно-таки весьма ведь незыблемо и попросту вечно.
Причем во всех своих наиболее заглавных принципах оно именно все то же, каковым оно было еще в древности, только лишь сознание стало шире, и окружающий нас мир оказался нынче куда менее необъятным, нежели чем он некогда представлялся нашим далеким предкам.     
А сами люди нынче все те же, что и были некогда ранее, им, несомненно, свойственна полностью так слепая вера, а уж в кого - это именно не столь оно, по сути, и важно.
Комиссары были сущим верхом беззастенчивой самодостаточной самоуверенности, когда они принимались печально говорить о горестях прошлого и более чем благих перспективах самого ближайшего будущего. 
Причем в них самих все то наиболее собирательно темное как раз-таки поболее всего почти ведь всегда безо всякой меры, безусловно-то, весьма многозначительно всегдашне и явно преобладало.
Нет, уж никак не идет тут, собственно, речь о чем-либо том, что лишь в самой глубине их души и впрямь столь осатанело ненароком присутствовало из-за всех тех внешних тяжелых условий той самой дореволюционной жизни.
Нет, дело оно вовсе не в этом.
Еще на самом первичном этапе остро оточенным карандашом единственно теоретически верно подкованного своего обоснования та самая большевистская идея была безупречно доподлинным образцом благодушно бездушного мудрствования, в реальном мире кровавых дел явно чреватого лютой смертью миллионов людей и все это во имя никогда нисколько не наступивших светлых дней лучезарного коммунистического грядущего.
Его существование было во всей ведь полноте зафиксировано в одних лишь тех еще ярчайших грезах безнадежно утопически настроенной интеллигенции, видевшей все свое настоящее в одних лишь черных, а будущее, вполне сообразно сему, в исключительно розовых оттенках. 
Да и столь бессмысленные ужимки того самого пресловутого непорочного разума, которому явно попросту была исключительно чужда всякая безнадежно убогая действительность, и при этом безупречно столь неистово дороги одни лишь те бесплотные выводы, порожденные почти уж невидящими глазами, ненавидящими буквально всякую живую и трепещущую под их взглядом плоть жизни.
Да и рьяные последователи данных философских течений отличались той еще крайней узостью мышления, как и весьма специфическими вкусами…
Не просто уж так они столь сурово и яростно абстрагировались от всей той и впрямь навязшей им на зубах самой так повседневной реальности…
Им попросту была нужна исключительно иная жизнь, они ее придумали и восхваляли, а неистово суровую смерть всего того крайне несветлого прошлого они буквально так всегда воспринимали, как самую что ни на есть естественную историческую прямую надобность. 
Всем этим блудливым своим языком деятелям от века ведь были свойственны тайность, хитроумная аллегоричность, эзопов язык, сущая благосклонность ко всяким закулисным интригам.
Да только все это вовсе не было предвестником грядущих более светлых и благих дней, а скорее наоборот - являлось оно самым явным пережитком позднего средневековья, а потому и несли все эти «кровососущие словно слепни» идейки сущие черты сколь давнишней закрепощенности совершенно неистовствующего во всех своих оковах довольно праздного духа.
Люди, их проповедующие, попросту разом перешли из стародавнего холопства в холопство вовсе-то иное, исключительно ведь возвышенно идеалистическое.
Хотя вполне уж полностью еще возможно что - это и не совсем оно именно так, поскольку некий внешний легкий налет заморских европейских свобод несколько явно затронул и ту стародавнюю от века же самодержавную Российскую империю.
Однако все это было впрямь-то разом раздавлено в прах стопою солдафона Николая Первого.
Причем он ее не просто слепо раздавил, а именно вывел, как изводят клопов в старом диване.
Да и после него всякая полусвобода неизменно была еще чревата грядущим разве что лишь значительно более свирепым безнадежно тяжким рабством.
Сама вот собой внезапно появившаяся возможность некоей более чем явной отдушины, несомненно, вскоре вылилась в сущий антагонизм и отрицание всех прошлых религиозных идеалов, глупейшую попытку их скорейшей и безусловной замены чем-либо земным, попросту уж житейским и плотским, однако до чего при этом и вправду безмерно радужным и сияющим.

В этих новомодных проявлениях мысли и духовности, несомненно, отпечаталось буквально все самое наихудшее, как весьма уж довольно явно скупое на всякий житейский ум наивное рыцарство, да так и наиболее темные злокозненные интриги.
Причем люди, придерживающиеся последнего, частенько так добивались своих целей путем яростного взвинчивания и растравления слепых надежд людей куда более чем они во всем и вправду безупречно достойных.
Однако ведь и те исключительно во всем достойные тоже вовсе не были истинно чисты в своих псевдогероических замашках и помыслах.
Ими двигал сиюминутный импульс, а потому и всем им столь неизменно желалось самым надлежащим образом исключительно уж незамедлительно воплотить в серые и безликие будни действительности все те совершенно «безоблачно призрачные», сплошь надуманные и нисколько-то ранее и немыслимые изыски духа.
Под этим имеется в виду все то, что еще издревле брало свое истое «благое» начало как раз от всех тех излишне оптимистичных, скороспелых надежд.
И им уж были при этом до чего только спешно приданы все те свойства чудовищной химеры, попросту опьянившей народ, да и спаявшей из него некое единое месиво, в котором, кстати, буквально все были едины пред занесенным над их головами топором.
Ну, а также и извечной нищетой, еще и возведенной в квадрат абсолютной неприемлемости всякого своего даже и самого невольного, вынужденного порицания.
Причем идеи благословенного добра стали своим абсолютным антиподом отнюдь не от своего извращения, а именно от того никак и близко себя не оправдывающего воинственного применения к жизни совершенно безжизненных постулатов несколько иного буквенно ирреального жития-бытия.
В нем все было столь безупречно разложено по всем тем весьма удобным позициям и полочкам, и, главное, всему тому было явно предоставлено именно свое вполне надежное место, да только жизненная практика не одной логикой дышит, а потому и всякая невозмутимо холодная логичность ее уж враз более чем безнадежно весьма удушает.

Так что уж все те непримиримо отчаянной «светлой души идеи» надо бы примерять ко всей той нас так или иначе окружающей действительности только лишь относительно издали и чисто теоретически, да и то с крайней ведь явной величайшей осмотрительностью и осторожностью.
Да только это уж совершенно вовсе не все хоть сколько-то более чем полноценно так принимают действительно к сведению.
И кто - это значится их всеми силами и впрямь исключительно столь благодушно - толкал в чрезвычайно, как всегда, простодушные народные массы?
Да те уж самые рьяные кузнецы-молотобойцы, ревностные кураторы всеобщих благ в новоявленном на этот раз (по их вере) исключительно «чисто земном раю».
И это как раз ему и полагалось столь весомо заменить никогда на деле и не существовавший тот ведь самый истинно вот сущий рай небесный.
И то, в принципе, практически всякому ведомо, чьих это рук делом и стало уж претворение в жизнь планов по бесподобно быстрому построению в самой гуще прошлого патриархального бытия внешне и впрямь-то столь так помпезно величественного здания всегда лишь явно именно что того грядущего коммунизма.
Правда здание это было столь абстрактно возведено именно на зыбучем песке совершенно напрасных и наивных людских чаяний.
А сама эта власть принесла с собой один лишь бессменный набор тупых штампов, а кто ведь только смел ее даже и невзначай немного покритиковать, буквально сразу оказывался лишним или на свободе или тем более вообще уж на всем белом свете.
Но начиналось все это столь неизменно именно с того самого радостного и благородного желания разом улучшить сами основы всех тех исключительно так до чего широких общественных отношений.
Да только все те исключительно яростно благие улучшения истинно буквально всеобщих условий жизни, что и впрямь-то были основаны на максимально наилучшем и благостном мироощущении всегда ведь грешат страшным грешком более чем отменной надменной надуманности, довольно-то близко граничащей с самозабвенной и самовлюбленной тупостью.
А общественная жизнь требует и требует ясного понимания всех своих законов, твердой руки и жесткого ярма весьма старательно обуздывающего людские, скотские инстинкты.
В то время как люди с либеральным складом ума во время громогласных и пустозвонных революционных событий впрямь-таки водружают на массы совершенно вовсе так нисколько несвойственную им умственную роль.
Причем было это сколь и впрямь бесподобно прямолинейно задумано, именно дабы раз и навсегда привнести в саму душу народа свет свежих истин, однако ведь разве что затем лишь только-то столь безвольно обвисших на ушах толпы бахромой совершенно же ничтожных и бессмысленных слов.
Причем ясно, кому - то столь уж поспешно понадобилось истинно еще исключительно наскоро влиться свежей струей в то самое вполне умудренное веками всего своего существования безнадежно замшелое общество простолюдинов, нисколько доселе попросту и незнакомое со всякой довольно давно лежалой (до явной заплесневелости) книжной премудростью.

Ну, а осуществил кое-кто этакое «всеблагое дело» вовсе вот и близко уж никак оно не иначе, а на том самом исключительно высоком прибое во всеуслышание заявленных, а затем еще и длиннющим носом разом унюханных сногсшибательных свобод и отныне никем более нисколько не возбраняемых прений.
И почему бы теперича, им было всласть не погалдеть обо всем том глубокомысленно важном, чего быть может и удастся некогда еще вполне привести в надлежащий вид и форму, да только случится это никак не иначе, а в том самом ныне исключительно весьма отдаленном грядущем.
И для того еще явно потребуется столь много долгих веков более чем безусловной повседневной обкатки совершенно абстрактных идеалов на весьма грубой почве всегда ведь неизменно неотесанного житейского быта.

И в это наше сегодняшнее время наиболее насущный вопрос был заключен именно в том, а зачем вообще было делать из всего этого выжженного пламенем схоластики лживого учения некий замкнутый круг самих уж собой абсолютно доказанных истин?
Как будто бы и впрямь исключительно настойчиво требующих более чем безупречного и совершенно вовсе что именно незамедлительного своего воплощения в беспощадно суровые будни всей той неизменно безрадостно до чего только так обыденной серой действительности.

Ну и чего это вообще тогда могло хоть сколько-то остановить всех тех безвременно зарвавшихся от запаха свободы слишком-то безо всякого зазрения совести неистово кипятящихся господ либералов?
Раз они попросту явно воспринимали данное им свыше «право» нести всевозможную несусветную околесицу, как именно то до чего светлое свое достояние создавать и создавать грядущее обличие всего того вовсе и не народившегося пока на белый свет исключительно явно будто бы совершенно «иного» рода людского.
По представлениям ярых блюстителей всеобщего и впрямь-таки вселенского блага, его лишь разве что некогда предстояло еще сотворить при одной уж единственно помощи, тех самых блаженно-бумажных истин.
То есть, попросту увидели они во всех тех теоретически изуверски верно выверенных выкладках весьма ведь небезосновательное обоснование для всех тех и впрямь столь незамедлительных общественных преобразований.

Ну, а своя собственная роль в их столь долгожданно сладостном осуществлении им вполне однозначно представлялась именно в виде загодя им дарованного блага, ясно выражающегося в славном преимуществе смело творить само по себе вовсе нерасторопное добро, обличая и бичуя старое, как сам этот мир зло, сущего великого социального неравенства.
При этом они устремились куда-то вперед и ввысь, однако со всей очевидностью можно сказать, что были те люди чрезвычайно одержимы идеей, более чем полноценно воссоздать ту стародавнюю природную мудрость, что была, по их мнению, всеми нами некогда безответственно утрачена именно из-за бесконечно слащавых догматов истовой веры в загробную жизнь.

От их просвещенных наукой умов повсюду засквозило леденящим холодком простецких чисто надуманных логических абстракций, ну, а ярость благороднейшая их добрейшей души обнажила обоюдоострые мечи всегда склонной к обильному кровопусканию донельзя абстрактнейшей справедливости.

Той-то самой, что во все времена была слишком уж откровенно самооправдываемой всей-то ей еще изначально свойственной великой задушевной простотой, более чем безупречно возникшей именно на основе полудетских дрем, в которых та до чего ведь совершенно очевидно созерцала, словно бы в зеркале никогда, вовсе и не сбывшееся светлое завтра.

У этих горе-реформаторов воздуха в груди хватало на одно лишь то сладкоречивое раздувание всевозможных и всяческих утопических грез, но отнюдь не на реальное улучшение безнадежно стесненного положения обездоленных, и по большей части, не иначе, как самими собой, да и всем своим бесхитростным невежеством вполне уж столь закономерно закабаленных классов.

Эти благие доброжелатели всего сущего на этой земле, если чего тогда вообще и творили, так это разве что безостановочно изливали друг другу боль и скорбь о весьма удручающе наглядной неполноценности всего того нынешнего вовсе-то совсем неправого обустройства общественного бытия (для них в то время живших дореволюционных).
И вот еще что.
Они, сколь восторженно и обескураживающе бурно отметая буквально всяческие в том «неправые» сомнения, исключительно яро высказывались о самой крайней необходимости переоформления всей тогдашне существующей действительности в некий, куда только поболее ему надлежащий облик и сущее подобие всего того, чего им ярко и красочно виделось во всех их сладких радужных снах.

Да только до далеких звезд на небесах им было как-то нисколько не достать, однако, сколько бы его ни было под голубыми небесами… уж буквально все, что только ни есть под ними, они всенепременно вознамерились, во что бы ни стало переиначить, придав ему некий абсолютно иной вид, суть и смысл.
И до чего неистово томились их горячие сердца в хмурые и унылые дни той буквально ничем, кроме ярого окаянного насилия (как правило, в одну лишь безмерно худшую сторону), и близко-то никак неизменяемой повседневной обыденности.
Им уж лично и были осатанело потребны все те совершенно неизбежные, а все-таки по некой непонятной причине чрезвычайно запаздывающие сколь долгожданные перемены из и впрямь исключительно так специфического разряда тех, что сами вскоре к нам нагрянут, а тем, значит, и освежат они весь замшелый облик всего того стародавнего, патриархального общества.
Они этого столь откровенно ожидали, словно народ иудейский в знойной пустыне манны небесной.
А между тем вся это их сколь до чего извечно сонная эпоха вовсе ведь не дышала им даже в затылок, вконец запыхавшись, скача же вприпрыжку вслед за их убегающим куда-то в дальнюю даль столь безмерно немыслимо лучезарным самосозерцанием.
А уж, тем паче, куда было простым обывателям хоть чуточку поспеть за всем тем их ярко и самовозвышенно, буквально-то всеобъемлющим и вездесущим мировоззрением.
Они, надо бы то вовсе ведь совсем не мешкая сразу вымолвить, и вправду более чем неизменно стремились к чему-либо бесконечно светлому и никак не безрадостному и, кстати, вполне так всецело во всем наилучшему… и, главное, совсем не иначе, как сразу для всех.
И вся беда была разве что именно в том, что сколь закоренело, было им дано уж до конца обрести наиболее главное свое весьма черствое заблуждение…
А именно были они и впрямь столь злокозненно уверены, что этот светлый для всего их народа путь, безусловно, ведь пролегает именно по сухому руслу целесообразности взметнувшихся к самым небесам именно так красных от людской крови знамен.
Причем как оказывается, дойти до неких наилучших времен можно было одной лишь дорогой столь неизбежной и неминуемой смерти всех тех, кто мог явно помешать человечеству, проделать его столь и впрямь гигантский скачок в тот самый всеобщий наш великий завтрашний день.
Он был явно для них окутан туманом простых и радостных ожиданий, а обыденная и безыдейная жизнь была им попросту вовсе безынтересна, раз никак не сияла она изнутри безмерным восторгом светлого конца всех тех прежних бед и несчастий для всего человечества в целом.
За редким уж исключением, только вот разве что безо всех тех карикатурно отображенных в весьма специфической литературе злобных уродов и палачей.

И сколь наиболее яркими, а также и во всем безгранично последовательными в деле как раз-таки подобного тому, по-своему же весьма ведь неприглядно веского восприятия всей-то нас еще от века окружающей действительности, и оказались в 19-20 столетии некоторые изумительно блаженные духом граждане Российской империи.
Жили-то они в стране с тем самым нисколько никак до конца вовсе ведь никак пока не изжитым феодальным прошлым.
Однако при этом до чего и впрямь им сразу истинно безутешно захотелось в единый миг стремглав ринуться в мир бытия столь от нас, пока еще безнадежно, да и беспредельно далекого будущего.
Уж того вполне возможно и впрямь изумительно светлого, а значит и истинно во всем немыслимо праведного.

Тут сыграла свою роковую роль полнейшая оторванность от реалий тех людей, что живя в двух столицах империи, напрочь позабыли, что они едва ли что ничтожно малая часть от того необъятного этноса, в котором никак не отмерло почти то же, что и тысячелетие назад довольно мало (в закутках душ) изменившееся язычество.

И это вовсе не только крайне предвзятое мнение автора, вот чего пишет обо всем этом великий человек - царский министр финансов Витте Сергей Юльевич;
«Царствование Николая Второго»
«У нас церковь обратилась в мертвое, бюрократическое учреждение, церковные служения - в службы не Богу, а земным богам, всякое православие - в православное язычество. Вот в чем заключается главная опасность для России. Мы постепенно становимся меньше христианами, нежели адепты всех других христианских религий».

Разве оно не ясно - неграмотный человек, и близко сам не читавший ни единой страницы Евангелия, вряд ли что мог быть хоть во что-либо на деле так оказаться хоть сколько-то вдумчиво верующим, скорее уж быть ему считай, что одним лишь глухим отзвуком на весьма скорую руку, совершенно бездумно заученных им молитв.
Вот почему официальная религия и являлась для большинства жителей той прежней России едва ли чем-либо хоть сколько-то большим, нежели чем тем еще от века сложимся, всеми вот попросту издревле давно официально признанным положением вещей.
Ну, а посему если внутрь их души свет церковных служб даже и проникал, то не слишком-то глубоко он в них тогда оседал.
К тому же церковные службы были занятием зачастую во всем безнадежно так обязательным, а между тем всякая обязаловка неизменно чревата довольно казенным отношением к делу и веры в Бога, она никому совершенно так вовсе нисколько не прибавляет.

И именно подобного рода людям, толком еще никак не воспринявшим в душе светлое учение Христа, кое-кто из слишком воинственно настроенных либералов и впрямь от всей души возжелал всучить идею строительства общества принципиально иного, нового типа.
Того уж самого, что и впрямь было до чего только безукоризненно основано на принципах абсолютно пока никому еще неведомых, а не просто нисколько не досягаемых всякому элементарному логическому анализу, причем - это так даже и у человека во всем ведь всесторонне начитанного.
И кстати, могло ли вообще оказаться на всем белом свете, хоть чего-либо несоизмеримо худшее, нежели чем то самое и вправду донельзя прискорбное положение вещей, при котором всякие недруги и злопыхатели из весьма разношерстной породы тех, кто буквально на дух не переносят «ретроградов», сторонников старого, долгими веками до того сложившегося общественного уклада…
И они, надо бы то прямо признать, были бескрайне бездумно искренни в их пламенно неистовом (от всей той их амбициозной глупости) более чем первостатейно несусветном хотении весь этот мир сходу враз сколь безудержно всецело наспех полностью переиначить.
По наивности своей, они и вправду более чем беспричинно, ясное дело, думали, что всего этого можно будет вполне вот добиться, срубив же под корень абсолютно всякое в нем угнетение, одних из нас некими, значит, другими.
И, кстати, наиболее скверным в их поведении было именно то, что они попросту начисто отрицали всякую свою духовную взаимосвязь с их неумытой, веками до того барским кнутом забитой родиной.
Поскольку где-то глубоко в душе они явно парили в некоем своем воображаемом мире сладостных и сколь окрыленно радужных ожиданий некоего более чем неминуемого грядущего счастья.
Легендарные (в советское время) либералы, наверное, ни сном ни духом еще и не ведали о той чудовищной цене, которою в последующем, грядущем веке явно еще придется заплатить и без того и без них многострадальной России.
А все это из-за всей именно их безлико, внешне верной, однако при этом столь безнадежно отягощенной всяческим излишним изяществом безнадежно «пересоленной» и «переперченной» словесности.
А она меж тем, хотя и впрямь вот являлась чем-то сколь донельзя умопомрачительным в ее чисто ведь внешней, исключительно наружной, неистово одухотворенной западными ветрами сути…
Однако же внутри себя это восторженно утопическое мироощущение совершенно неизменно таило сущий пожар разгоряченных сердец (опять-таки от полнейшего отсутствия действительно вполне светлой головы).
И это именно она и несла в своем чреве тот самый смертоносный заряд, коим извечно-то всегда были напичканы (начинены) мозги всех тех, еще тогдашних крамольников Раскольниковых.

А начинены они были той еще самой до чего изощренной жестокостью ко всему тому сколь родному и давно, кстати, вконец им навеки обрыдшему.
Причем это вовсе не пустые и праздные слова, следствие одного лишь крайне недалекого ума, - вот оно то, что пишет об этом великий Лев Толстой в его бессмертном романе «Анна Каренина»:
«Либеральная партия говорила, что в России все дурно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало»

А ведь и вправду самым всеблагим задушевным настроем всех этих людей всенепременно же стала именно та европейская целесообразность, смертельным ядом всей своей ненависти попросту до чего бездумно косившая несчастных аборигенов далеких земель, однако в самой-то, как она есть, просвещенной Европе ее применять было доселе уж нисколько совершенно не принято.
Но зато там, на неведомых дорожках, где еще вовсе толком никак не укрепились все те исключительно естественные нормы европейской цивилизации, да и весьма изрядно затасканной внешне столь этак разве что поверхностно изящной культуры, абсолютно уж все было дозволено всем тем несущим ее мишурный и призрачный свет.
Правда, жизнь нисколько не безбрежна в ее тайных желаниях и намерениях, а свято место пусто никогда не бывает, так что если некий примитивный уклад жизни и уступает дорогу чему-либо очаровывающе идейному, то надо бы еще поглядеть, а не сулит ли - это горе, страданья и смерть для сколь многих простых людей?

Причем вовсе не для всех она станет ПРОСТОЙ И ОБЫДЕННО БИОЛОГИЧЕСКОЙ, зато для столь вот обезличенно многих она явно затем еще окажется кончиной духовной и будет - это так именно вследствие «имплантации в уме и сердце народа» совершенно чуждых ему пришлых идеалов.
И то уж само собою всегдашне проистекает от всякой «великой» идеи революционно общественного переустройства.
Да и вообще от этаких благодушных веяний столь и впрямь безмерно всячески так и разило холодком безбрежного океана леденящей логической правоты безо всяких признаков доброго человеческого сердца.
А, кроме того, революция еще изначально задумывалась как раз для тех мест, где пролетариат был довольно-таки развит, чтобы и вправду более чем исключительно ответственно иметь теоретически верную возможность проникнуться духом идеи, а не всего-то что взять да словить столь быстро тающую на губах сахарную вату пресловутой несбыточно светлой мечты.

Да и сама по себе та идея была сколь весьма омерзительно догматичной, да и окрылялась она одной лишь кабинетной фантазией академика от опричных наук Карла Маркса, который украл все свои блестящие кораллы из мифов и снов излишне порою либеральничающей левой интеллигенции.
Мысль Маркса, как и понятно, вьется и вьется вьюнком вокруг древа всеобщих наработок социологии его времени, но главные ее координаты – это как раз ведь тот еще деспотизм на гребне совершенно пустой фантазии о некоем земном рае после более чем явного вполне полноценного уничтожения всецело уж мнимых цепей.
«Демосфен новых времен» язвил, как он только мог, дабы людям самим было дано забрать себе все то, чего им не дал Бог!
Либералы «светлейших идей» просвещенного радикализма были впрямь-то в сущем щенячьем восторге как от него самого, да так еще и оттого совершенно безрассудного переиначивания всех тех общечеловеческих ценностей во всех тех его псевдоинтеллектуальных потугах привнести в экономику вящие философские постулаты.
Маркс, он ведь в этом вопросе неизменно во всем походил на всех тех, в своих утонченных думах живущих очень так даже далече от всей той корыстной и эгоистичной братии, попросту бездумно жующих свой хлеб повседневности, безусловно-то, несомненно, самых уж полнейших невежд.

Чересчур либерально настроенные радикалы, по всей на то видимости, попросту ведь захотели раз и навсегда околдовать жизнь чарами своих безмерно величественных, возвышенных словопрений.
А смерть классов и вакханалию всеобщего дикого насилия они вполне уж однозначно восприняли, словно бы то была более чем и впрямь неизбежная плата за тот исключительно всеобъемлющий, самых так что ни на есть гигантских масштабов духовный прогресс.
И как это, собственно иначе вообще еще может выйти у тех людей, что нисколько не ведают никакого искреннего и глубокого чувства сострадания, причем ни сердцем и ни душой буквально ко всякому человеческому существу только за то, что оно, точно как и они, тоже передвигается на двух ногах.
Этот общечеловеческий двигательный аппарат их никак никогда вовсе не волновал, раз для них обыкновенный человек неизменно олицетворял собой особый вид социального животного, одиноко и бесцельно бредущего вслед за всеми своими обыденно отягощающими ему душу благостями и горестями.
Облегчить его страдания, дать ему свет и мысль (разумеется, что единую) и было стародавней «светлой мечтой» всех тех, кто попросту погряз в безучастно осатанелом «грызении всяческих философских абстрактов».
Ну, а потому слишком он весьма далеко отошел от всякой вконец ведь в самой себе закоренелой, кое-кому безнадежно опостылевшей, до чего и впрямь неизменно во всем унылой повседневности.
А, кроме того, в те действительно наипоследние два-три века до чего немыслимо много поразвелось всех-то, значиться тех, кто непросто отчаянно горою стоит за немыслимо спешное продвижение строго вперед, но и глядеть под те самые необъятно большие и широкие колеса технического прогресса нисколько так вовсе совсем не желает.
У них теперь, понимаешь ли, все вполне однозначно, да и безапелляционно более чем полновластно решал один лишь тот сколь непогрешимо безгрешный математический расчет, что был донельзя и впрямь всемогущ в его самой беспардонной и сверхъестественной власти над буквально всяческим реальным житием-бытием.
Ну, а отдельные люди в смете «усовершенствования всеобщего нынешнего мироздания», как некие отдельные самостоятельно мыслящие индивидуумы вовсе-то, никак совсем и не значились.
Ведь нет их (в качестве отдельных разумных существ) на всем белом свете…
Вот чего пишет обо всем этом Федор Михайлович Достоевский в его великой книге «Преступление и наказание»:
«…Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства - и только, и ничего больше, и никаких причин больше не допускается, - и ничего!..
- Вот и соврал! - крикнул Порфирий Петрович. Он видимо оживлялся и поминутно смеялся, смотря на Разумихина, чем еще более поджигал его.
- Н-ничего не допускается! - с жаром перебил Разумихин, - не вру!.. Я тебе книжки ихние покажу: все у них потому, что "среда заела", - и ничего больше! Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, развившись историческим, живым путем до конца, само собою обратится, наконец, в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит все человечество и в один миг сделает его же праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: "безобразия одни в ней да глупости" - и все одною только глупостью объясняется! Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души! Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна! А тут хоть и мертвечинкой припахивает, из каучука сделать можно, - зато не живая, зато без воли, зато рабская, не взбунтуется! И выходит в результате, что все на одну только кладку кирпичиков да на расположение коридоров и комнат в фаланстере свели!
Фаланстера-то и готова, да натура-то у вас для фаланстеры еще не готова, жизни хочет, жизненного процесса еще не завершила, рано на кладбище! С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Логика предугадает три случая, а их миллион! Отрезать весь миллион и все на один вопрос о комфорте свести! Самое легкое разрешение задачи! Соблазнительно ясно, и думать не надо! Главное - думать не надо! Вся жизненная тайна на двух печатных листках умещается!»

И эта та самая буквально так все на свете бесспорно и бесслезно умертвляющая целесообразность и есть то столь всесильное порождение западноевропейской цивилизации, но все же во всей своей полноте применение данного глобального мировоззрения имело место разве что в одних лишь ее колониальных владениях.
Однако Россия - чем это она не колония, только и надо было ее до чего бескомпромиссно яростно расчленить на всевозможные самые отдельные ее составляющие части, ну, а затем почему бы и не колонизировать?
Вот он тому самый яркий пример, изысканный автором посреди слов, сказанных весьма так ярым идеалистом из числа наиболее отчаянных декабристов…
Святослав Рыбас, «Похищение генерала Кутепова»:
«Николай Трубецкой, словно заглядывая в наше "демократическое" время, написал: "Будущая Россия - колониальная страна, подобная Индии, Марокко или Египту". Правда, тут же добавил: "Азиатская ориентация становится единственно возможной для настоящего русского националиста"».

А ведь и впрямь все те до чего строго сверкавшие очечками своих пенсне немецкие инженеры, что довольно-таки многие русские железные дороги еще вот в том самом позапрошлом веке сколь весьма деятельно понастроили…
И уж дело ясное, что своим интеллектуальным потом при помощи всей той исключительно местной рабочей силы их, сооружая, они, небось, как пить дать, до чего еще весьма благонравно заглядывались на широчайшие российские просторы причем именно как на свою в некоем последующем времени, безусловно-то, явно еще и впрямь грядущую германскую вотчину.

Эти планы нисколько не у всех их имелись, и лишь у некоторых из европейских правителей они и вправду могли вызвать в душе действительно более чем значимый ответный отклик.
Да, и то если тот и был, то вовсе ведь совсем не надо бы полагать, что уж было в нем чего-либо вполне этак полностью во всем до конца ясное и определенное.
И совсем ведь не надо бы думать, что буквально все в этом мире неизменно идет к чему-либо, известное дело заранее вполне же как есть полностью так предрешенному.
Слишком многое в политическом мире довольно часто сменяющихся игроков и сила их влияния все время, безусловно, разом меняется, чтобы и впрямь можно было до чего смело заговорить о некой доподлинно долговременной и, кстати, более чем реально единодушной продолжительной последовательности.
Ну, а что уж касаемо пресловутого еврейского заговора, то тут и говорить, собственно, нечего…
Всегда вот и среди политиков подчас попадаются свои дураки-неудачники, ну, а тупым особям рода людского нисколько вот самих себя буквально-то ни в чем было без слез и сурового тыканья пальцем в кого-либо иного вовсе-то и близко никак не обвинить.

И надо бы вместо того на деле никогда и не существовавшего еврейского заговора всенепременно узреть тот самый суеверный страх пред ужасающе быстро вширь разрастающейся Российской империей, а также и твердое нежелание всех иных «настоящих» европейских держав действительно предоставить ей, совершенно новый для нее геополитический статус по окончанию Первой Мировой Войны.
И этак-то оно было попросту заранее во всем более чем подробно оговорено промеж чопорных западных европейцев.
Сущий развал Российской империи произошел именно как раз по воле двуличного и коварного Запада или точнее никак не скажешь, а был он им до чего щедро заранее профинансирован и словесно обильно во всем всесильно явно поддержан.
Однако вовсе тут не было ничего столь еще изначально осатанело зловредного, а всего-то навсего Россию попросту захотели (подобно Африке) расчленить на несколько маленьких царств, каждому из которых затем должно было раз и навсегда беспрестанно находиться под самым неотъемлемым и неусыпным оком одного из западноевропейских государств.
Климат в России тот же, что и во всей Европе, никаких тебе лихорадок и сам ведь мозг выедающей жары.
А надо бы учесть, что кондиционеров в самом начале 20-го столетия еще не было так даже в помине!

Ну а во времена Второй мировой войны речь ведь столь, несомненно, явно пошла именно о почти полнейшем тотальном уничтожении абсолютного большинства россиян, чтобы затем обязательно еще заселить Россию всяческими западноевропейскими (или недобровольно) восточноевропейскими колонистами.
Однако вовсе тут не было за всем этим какой-либо злокозненно священнодействующей таинственной руки безудержно же дергающей всех политиков за какие-то совершенно ведь никакому глазу невидимые ниточки.
А имели место довольно боязливые опасения, всецело базирующиеся на том грядущем сценарии развития событий, при котором не далее чем завтра в России столь поспешно сменится правительство и место царя займет радикально настроенный блок ярых националистов, что отчаянно смело, поведет российских солдат на вовсе не столь хорошо укрепленные бастионы западноевропейской культуры.
При этом надо бы еще и явно учесть и всю ту весьма существенную разницу между достаточно изнеженным цивилизацией европейским солдатом и ею пока никак и близко не избалованным солдатом российским.
Атомного оружия тогда еще попросту не было, и никто и не мог того ведь заранее предсказать, что довольно вскоре оно всенепременно так будет произведено на свет чрезмерно порою более чем и впрямь излишне же всемогущим человеческим интеллектом.
А потому тут сам собою наглядно проглядывает сущий факт того, что старушке Европе было, отчего в начале 20-го столетия сколь мелко подрагивать при одном упоминании о том великом властелине, что неизменно располагался на востоке от ее довольно часто и обильно помеченной российской кровью из века в век раздираемой войнами территории.
Да только все те долгоиграющие имперские планы всегда уж были более чем естественно до чего крайне во всем донельзя неопределенными…
Европейские правители вовсе не были всегда вот разом только лишь за что-то разве что и впрямь извечно одно!

Да и сами российские либералы тоже совсем не всегда вполне до конца осознанно ведали, чего это им самим от всей этой жизни было ведь значит, собственно, надобно.
То ли полнейшей свободы или во всем безгрешной жизни безо всякой русской волынки, да и всегдашней безыдейной скуки.
Бездумное подражательство Западу или полнейшее отрицание всех его безнадежно утопических ценностей буквально рвало страну на куски, причем почище самых грязных и алчных планов каких-либо неведомых сил, что этак (для кое-кого совершенно определенно) и крутят вся свое кино за спинами всех тех так или иначе имеющихся в этом мире политических элит.
Да еще, между тем, им это, оказывается, и вообще попросту было свойственно делать во всякое время, да и во всяком-то месте.
И уж в России, дело ясное, в самую первую значится очередь…
А между тем русский народ очень долго, хотя и совершенно бессознательно, рвался к великим благам общественных свобод, но его попросту никто не возглавил, поскольку этого вовсе никак не дозволила повседневно существовавшая сумятица и разобщенность, причем не только сугубо внешняя, но в том числе зачастую и в душах отдельных людей…
…а уж она-то попросту никак не оставляла ни малейшей возможности действительно настоящего могучего лидерства.
Да и Достоевский, тоже вот, зачастую яростно метался промеж двух огней, как между средневековой российской дикостью, да точно так, несомненно, доводилось ему обретаться и близ сколь весьма утонченной всеми своими яростно своекорыстными помыслами сущей же целесообразности новых времен.
Его многолетняя скитальческая жизнь с семьей заграницей…
Он смешал все это в некое единое и впрямь-таки до чего донельзя исключительно неразделимое целое, и вот ведь именно этот вящий сумбур и был, собственно, прозван людьми «достоевщиной».
А между тем та довольно зыбкая почва, на которую некогда в сущем бессилии упали свежие семена светлых помыслов Федора Михайловича Достоевского была, столь беспробудно проникнута всеобщей вековой тьмой, а потому и представляла она из себя тот еще омут с до чего только весело так и копошащимися в нем бестиями-чертями.
Да и Чехов, пусть и не злонамеренно, но тоже ведь некогда обронил некое зерно во всем, безусловно, весьма сомнительной истины, которое между тем затем и проросло, и нашло уж свое место в виде колосьев на гербе того самого новоявленного рабовладельческого государства.
Русские классики общемировой литературы породили на свет слишком так много мишурного света безмерно так слащаво благих идей.
Причем надо бы именно с ходу невозмутимо веско разом заметить, что все эти их словесные излияния, сколь обильно и яростно порицающие буквально-то всеобщую и всеобъемлющую безыдейность того еще самого дореволюционного бытия, его сущую аморфность и скуку, всенепременно издавали бесподобно пряный дух вскоре уж столь явно непременно грядущей близкой свободы.
Да только, в конечном счете, оказались они донельзя насущной предтечей века, в коем наглядно преобладало самое непременное и фактически подлинное отсутствие всяческого гнета общественно проявленной совести, а также еще и стали те новые времена более чем действительно значимым оплотом беспредельно же яростного фанатизма.
Причем вполне тому определенным началом, да и более чем весомым нравственным обоснованием, несомненно, как есть, столь ведь основательно послужили именно те совершенно несбыточной красоты мечтания, что неизменно так отрывают, от всей самой что ни на есть естественной почвы довольно значительный пласт всей той думающей интеллигенции.
И уж тогда под вскрывшейся «почвой обыденности» действительно начинают шевелиться всевозможные подземные черви, весьма активно при подобного рода довольно-таки благоприятных для них условиях, спешно и до чего раздольно выползающие оттуда на белый свет.

Ну, а потом лучи дневного светила станут и впрямь-то безнадежно, затем затмеваться яростным сверканием в грозных очах, и вот тогда уж днем с огнем окажется попросту никак невозможно найти себе хотя бы одного безупречно здравомыслящего человека.
Причем простых людей при таких делах вполне так запросто можно будет еще заставить более чем ответственно разом поверить даже и в то, что солнце неизменно восходит на западе, ну а заходит оно, как и понятно вовсе не иначе, а только лишь на востоке.
И это именно так, собственно, попросту исходя из того, что святая простота доверчивости ко всем тем, кто так и несет всевозможнейшую чудовищную ахинею, и вправду при этом становится истинно ведь незыблемой аксиомой всеобъемлющего, можно уж сказать и впрямь каждодневного восприятия всей-то нас неописуемо зловредно нынче обступающей, осатанело революционной действительности.
Народ, он ведь всегда бежит вовсе не за правдой, а за краюхой хлеба, которую ему можно ведь, в принципе, только лишь до чего мастерски красиво более чем ответственно наобещать в том самом весьма блекло освященном светом истины, сладком, как сон, грядущем.
Ну, а интеллигенция может исключительно искренне радоваться все-таки наконец-то вернувшемуся самому так относительному внешнему порядку, а кроме того, явно ведь славными и спешными темпами строится то самое социалистическое общество, о котором им столь долго в розовых снах всегдашне разве что лишь только сладко мечталось.
Лапша с ушей она уж разве что в мирное и спокойное время этак-то довольно быстро вниз оседает, а во время бурное и совершенно неспокойное она с них слазит медленно и крайне болезненно.
Народ и интеллигенция, варясь в одном котле колоссального социального потрясения всех тех когда-либо только столь и впрямь доселе незыблемо существовавших основ, полностью ведь одинаково безрадостно выживают и видят кошмарные сны, целиком состоящие из всех тех новоявленных революционных явей.
И уж представляли они из себя вполне естественное следствие того-то самого бешеного энтузиазма после всех тех пережитых страшных невзгод, а еще и довольно малого наличия грамотных людей из своих, то есть именно тех, кому и вправду доверять во всем действительно можно было.
Ну, а те «великограмотные правители», видать, сколь, несомненно, до чего и впрямь весьма ответственно знают, чего это именно, и когда они более чем последовательно совершают, раз столь властно, они всеми теми беспрекословными (к их самому так незамедлительному исполнению) распоряжениями бесцеремонно и беспрестанно бесконечно разбрасываются.

В принципе, природа этого явления, безусловно, была заключена также и в столь беспрецедентно насильственном отмирании всей той прежней, нынче уж напрочь отринутой веры, как и самой явной необходимости поиска, ей вполне достойной замены, куда только значительно поболее во всем соответствующей духу данной новой эпохи.
Причем зародилось все это вовсе не в России, а в той самой крайне так исключительно агностически настроенной Западной Европе, ну а оттуда затем с попутным ветром все это, в конце концов, донеслось и до весьма далекого российского берега.
Великие русские классики 19-го столетия явно уж захотели посильно приблизить интеллигенцию к своему народу, а потому и приложили все ведь старания, дабы через созданную ими перемычку в средневековое российское общество и полилось широчайшей рекой самое суровое безверие буквально ни во что, хоть сколько-то ранее истинно святое.

Европа им довольно быстро переболела, ну а Россия посредством всего этого недуга и заразилась же самой ужаснейшей «общественной чахоткой».
Более чем наглядной тому первопричиной и послужило как раз именно то, что европейская цивилизация с самого начала своего существования до чего искусственно стушевывала и упраздняла многие прежние (дикие) представления обо всем этом мире, бессердечно обезличивая отдельного человека, ставя во главу угла, прежде всего его, чрезмерно возвышенные жизненные приоритеты и идеалы.
Причем при всем своем донельзя наглядном перерождении религиозный фанатизм, став фанатизмом высокоидейным, только-то и всего, что присовокупил в потемках душ своих адептов сколь безмерное множество свежих сил для самого истинно ведь безнадежного преумножения сущего прежнего мракобесья в его-то разве что вновь вполне полновластно обновленном виде и форме.

Еще вот так называемый просвещенный 19-й век столь безнадежно во всем породил абсолютное безверие в высшие силы, наделив человеческий разум вовсе-то еще изначально ему нисколько не свойственной самой ведь столь до чего безупречной непогрешимостью.
Причем все это вполне однозначно произошло именно из-за самого же безотчетного самовозвышения культуры на некий «Эверест», где лишь избранным и было дано… попросту и впрямь предоставлялось никем и нечем неоспоримое право безвозмездно (в силу одних лишь свойств возвышенной души) употреблять ее сколь и впрямь-то живительный кислород.
А чего ведь тогда всем тем остальным простым смертным?
Ну так им для полнейшего счастья только и надо было… значит, на всех одно общее корыто, ну, а кроме того и весьма простенькое массовое искусство.
Потребовалось довольно длительное время, да и самый конкретный и совершенно уж зримый пример, дабы духовная элита и власть предержащие, безусловно-то, вполне доподлинно поняли, что как следует, его не наполнив, они сколь многим при этом до чего только явно весьма ведь рискуют.
Однако для принципиально так вполне достоверного понимания данного факта их еще надобно было буквально до самых чертиков раз и навсегда действительно еще здорово напугать.
Да только, как то полностью вполне наглядно видится автору этих строк, для вполне стоящей полноценности эффекта непременно еще явно бы хватило и очень даже многих относительно мирных забастовок.
Так, что вовсе уж не было столь бескрайне суровой необходимости в том самом исключительно безнадежно уродливом создании некоего великого псевдосоциалистического монстра.
Причем теоретическая база для всего его жития-бытия была ведь еще именно первоначально создана как раз-таки теми-то самыми широкими кругами общественной мысли, и лишь затем была она узурпирована довольно малой группкой псевдосоциалистических монстров во главе с Ильичом.

И это уж именно те, кто сколь
всенепременно желают все народное добро по-своему безо всякого вообще остатка разом перераспределить, лучше всего, затем и поделят все ими на самую скорую руку безжалостно, скрупулезно награбленное…
И никто ведь из них это снова теперь всенепременно чье-то всецело личное добро в то самое более чем эфемерное абстрактное народное пользование совершенно не отдаст - вовсе не та это людская порода.
Да этого точно у них никак при всем желании вовсе ведь не отнимешь!
Зато про всякие те неизменно столь легко достижимые общественные блага они исключительно мужественно и стойко и вправду умеют языком своим безо всяких костей попросту уж безостановочно все время молоть.
Да вот, однако, нисколько не преумножать их при помощи каких-либо своих действительно стоящих того интеллектуальных усилий.
А еще при этом самое насущное моральное обоснование для абсолютно любых насильственных действий у всей той разношерстной шушеры неизменно зиждилось именно на самом так безапелляционном пыле восторженной, а порою и излишне принципиально воинственно либеральничающей интеллигенции.

А она нисколько действенно и вдумчиво никак не сопротивлялась всей той революционной этике как раз-таки именно в силу своих собственных крайне же безмерно обличительно совершенно ведь вовсе безжалостных убеждений.
Над их разумом попросту всецело беспредельно преобладала правда книжных истин, да только сколь между тем они были весьма и весьма далеки от всех тех обыденных реалий быта совершенно так почти что повсеместно всецело невежественного народа.
Он ведь не был способен проснуться, раз уж он вовсе не спал, а только лишь жил он тем, чем он жил, а спала и дифирамбы себе под нос в сладком сне пела именно та восторженная интеллигенция, и этот ее сон и обернулся для всего народа вековым кошмаром осатанелого идеологического маразма.
И все это предстало именно в подобном виде только лишь разве что потому, что по представлениям ревностно революционно настроенных демагогов, богатство неизменно находится в руках сильных, что только лишь то и делают, что до чего беззастенчиво и беспрестанно угнетают всех тех слабых и немощных.
Ну, а из этого следует, что у них его и впрямь-то полагалось с ходу так отобрать, дабы максимально затем промеж всех сирых и обиженных на скорую руку разом перераспределить.

Понимания того, что эдаким путем только лишь всецело растравливаются кровожадные стадные инстинкты, у тех благодушных дореволюционных доброхотов попросту не было даже в помине…
Они хотели добра и только одного добра, а уж дабы всеми силами искренне радостно еще его достичь они столь бесцеремонно намеривались вымазать простонародные массы в безудержно всеобильной крови всех их давнишних и кровных вековых угнетателей.
Ох уж это немыслимо цепкое до всяческих мелких фактиков лицемерие, до чего только незыблемо заключавшееся в самом бездумном братании с идеалами, выношенными на щите еще теми кое-кем до чего идиллически воспетыми историческими личностями, а именно Робеспьером, а еще и ранее тем же Кромвелем.
И это именно оно и сослужило России самую ужасную службу, собственно, и, оказавшись одним из тех наиболее важных факторов, превративших ее в некий новый Египет, хотя она всегда сколь искренне жила светлой мечтой являть собой лик Третьего Рима, то есть попросту быть более чем во всем естественным продолжением Византии.

Это ее явное перерождение проистекало только лишь оттого крайне ведь явно непритязательного обстоятельства, что людей вполне этак всерьез возжелали возглавить, взнуздать и отправить по тому крайне нужному кому-либо навеки вечные безупречно «правильному» пути.
Ясное дело, что подобная безоглядно и безапелляционно идейная тенденция ничего хорошего… кроме разве что чего-либо беспредельно плохого, в самой себе нисколько ведь вовсе никак не несла…
Вот бы понять всем горе-воякам со всяким тем безумно великим общественным злом, всю несусветную разницу между добром всецело отлаженным и подогнанным к действительности и его полнейшим антиподом, наилучшим из всех орудий Сатаны ВЕЛИКОЙ ЛЮТОСТИ благом, сплошь нашпигованным лихостью и ухарством, а главное, еще и предначертанном всем уж, безостановочно, насильственно, сразу.

А между тем писатели гуманисты, такие, например, как Сергей Довлатов всегдашне стремятся донести до нашего сведения на страницах своих книг ту и впрямь искрящуюся собственным светом мысль о том, что в принципе-то невозможно как следует, обустроить все наше житейское бытие на крайне зыбкой основе излишне прекраснодушных, аморфно праведных логических доктрин.
На чистой от буквально всяческой житейской грязи бумаге они, может, и вправду выглядят весьма заманчиво, но жизнь - это река, а вовсе не костер и уж тем более не доменная печь.
Так что, чем ближе отныне оно уж явно так оно еще окажется к тому самому сверкающему в ночи искрами очистительному огню, тем только подалее оно, в конце концов, собственно, будет от всех тех вполне ведь, кстати, естественных норм общественной жизни.
Прекрасные идеалы хороши разве что как далекие маяки в том самом исключительно одиночном, а никак не в том столь наскоро именно что насильственно предпринятом общественном «заплыве» по совершенно безбрежному морю нашего буквально-то всеобщего (пока еще) невежества.
Ну, а когда уж их путем бездушных логических умозаключений, изощренно и искусственно весьма так агрессивно приближают к безмерно суровой обыденной реальности, они ведь сколь неизменно всех нас еще затем приведут к одним лишь и только рифам всеобщей житейской разрухи.
Поскольку безнадежно утяжеляющие ходьбу по слякоти повседневных невзгод вериги идеалистически идейно единственно верного восприятия жизни, безусловно-то, более чем явно утянут нас за собой во всепоглощающую бездну безумного, несусветно осатанелого зла.
Причем, самой несомненной и неотъемлемой первоосновой всех этакого рода более чем сомнительных общественных начинаний всегда ведь столь неизбежно являются именно те еще бесполые порывы чьих-то безудержно благонравственных душ, что совершенно беззастенчиво неистово стремятся стремительно пошатнуть все те прежние издревле устоявшееся основы всей-то от века незыблемо существующей социальной вселенной.

Однако - это один уж тот высокий ум (безо всяких вкраплений к его внутренней самой сокровенной сути столь неприглядных черт донельзя так самовлюбленного эгоизма) и будет способен ниспослать всему этому миру то безвременно великое всеобщее благоденствие.
Правда, подобным образом все это будет только лишь в том единственном случае, если уж он окажется, полностью так основан на принципах, полнейшего ведь осознания всех тех недюжих сил всесторонне развитого интеллекта, а не только горячего, и зачастую совершенно бессмысленно безрассудного сердца.
Именно этакий (коллективный) разум, собственно, и создаст не одну ту ни с чем, что было ранее вовсе и несопоставимую разруху, а прежде-то всего именно в головах.
Да нет, он-то и создаст то самое, куда исключительно более справедливое общество, вполне ведь разумно использовав весь тот уж взаправду так или иначе имеющейся задушевный энтузиазм в его наиболее разумном ключе, а именно в смысле вящего сострадания ко всякому ближнему своему.
При этом крайне важно вполне осознавать отчего - это именно все его страдания, собственно, и берут свое начало, причем и тогда нисколько не рубить с плеча обрубая канаты, от века, связывающие общественную жизнь со всем тем весьма надежным причалом, на котором и зиждется всякая законность и справедливость.
Причем всю ту бессердечную несправедливость совершенно вот неправого общественного мироустройства полностью извести сможет одно лишь всестороннее просвещение, и именно поэтому его столь всегда неистово опасались буквально-то все вездесущие мракобесы той ведь самой, давно же ныне, как бы это, ни было печально, бывшей Российской империи.
Что вот касаемо тех чрезвычайно мгновенных и молниеносных перемен, то тут как оно не крути, а те адски жаркие, словно же угли глаза всех тех, чьи сердца были целиком и полностью разом изъедены пламенем бесовской революции…
Нет, уж то далее были никак не настоящие люди, а только лишь черные тени былых людей.
Все то, что они сотворили со своею страной, и близко не имело никакого вообще отношения к каким-либо более чем новообретенным житейским свободам, а только-то к самому безусловному закабалению граждан извечно опричной державы, разве что еще дополнительными, тяжелейшими оковами безукоризненно деконструктивной идеи.
Причем буквально все в ней еще изначально было ну совершенно во всем безо всяческих в том сомнений попросту именно так мертворожденное.
Причем дальневосточное осуществление идей Карла Маркса своей живучестью явно так еще обязано именно тому, что сама идея была создана в расчете на большой общечеловеческий муравейник.
И всему тому вышеизложенному можно еще отыскать вполне полноценное подтверждение в той самом более чем достойной многократного прочтения и почтения художественной литературе.
Конечно, такие писатели как Сергей Довлатов, да и другие, подходят к описанию данных, некогда произошедших в стране событий несколько иначе.
Однако сама суть - она ВСЕГДА ТОЛЬКО ОДНА, и разве что было дано им ее раскрывать, не в каком-либо самом конкретном из их произведений, скажем, той же «Иностранке» Довлатова, а буквально во всем изумительно прекрасном их творчестве.
Далее цитата из классика эмигрантской литературы Сергея Довлатова «Иностранка»:
«Так что же выше справедливости?
- Да что угодно, - отвечаю.
- Ну, а если более конкретно?
- Если более конкретно – милосердие…»

Милосердие - отнюдь уж не поповское слово, ему только-то должно было проявляться именно к людям действительно того вполне достойным, скажем так, к будущим жертвам кровавого маньяка, если он, не дай Бог, еще возьмет да сбежит.
Но как раз в этом случае очень даже доброе за чей-либо явно совершенно чужой счет общество явно этак может проявить сущее ханжество: оно, мол, против убийства как такового.
Однако все это, в свою очередь, должно бы обозначать, в том числе и его предотвращение, пусть и ценой крови того, кто был всецело достоин именно данной, далеко не худшей участи.

А уж политических смутьянов в той старой России действительно следовало повсеместно выкашивать, словно сорную траву, для буквально так всеобщего счастья и благоденствия всей той навеки ныне былой империи.
Эдвард Радзинский в книге «Наполеон, Жизнь после смерти» цитирует слова этого доблестного полководца, который вполне ведь искренне рассуждает о том, чего уж это вообще оно происходит, когда правители из-за одной лишь явной своей сердечной мягкотелости этого вовсе-то никак и близко не делают.
А между тем речь тут идет совсем не о России, а о якобы столь вот действительно просвещенной европейской стране с многовековым опытом цивилизации и культуры.
Вот они истины, что попросту явно уж сами собой так и выскакивают чертиком из табакерки европейской, а не только-то исключительно российской истории:
«В революции есть всего два сорта вождей — те, кто ее совершают, и те, кто пользуются ее плодами…
Пришло время срывать плоды с дерева революции, и к власти пришли воры и негодяи. Началась "охота на ведьм". Под радостные крики толпа разбивала статуи великих революционеров, которым еще вчера поклонялась».

А впрочем, надо бы сразу так про то более чем безапелляционно строго заметить, что в некотором главном смысле все те западноевропейские представления о том, что кто, мол, победитель тот, и свят, светел и прав…
Нет уж, все эти их добропорядочные воззрения вполне ведь, во всей своей сущности, совершенно вот безудержно восторженно искренни…
В России подобного рода конформизма попросту ведь совсем уж никогда и не бывало, однако при этом явно имелось то самое весьма ведь странное и полумистическое устремление буквально всегда быть только за родину, каковой бы она нынче теперь ни стала…
А, кроме того, существовал и довольно хорошо прижившийся на российской почве европейский стиль духовной жизни высших классов, что уж всегда сколь неизменно явно так церемониально и празднично подавлял всю ту издревле еще существующую пасторальную российскую действительность.
Сочетание простой «домотканой обыденности» и логических абстракций самого вычурного вида и толка до чего ведь во многом столь этак отрицательно сказывалось на буквально всеобщем духе той-то самой небезызвестной предсталинской эпохи.
В те времена уж всякую несносную темень и гнусь сколь и вправду довольно недавнего Средневековья попросту враз наскоро предполагалось до чего запросто вымести той еще поганой метлой…
Или с точностью до наоборот, безусловно, всесторонне создать ей образ некой наивысшей святейшей святости духовного единства всего того нынче да и всегдашне столь неизменно как раз подобным образом уж повседневно и существующего общества.
И вот пришли те бесы-большевики да и вымели все подчистую, попросту не оставив совсем никакого места для каких-либо вообще разногласий, что между тем явно еще оказалось только на вящую радость просвещенной прослойке образованного общества, нисколько-то не привыкшей куда-либо идти самой, а всегда ведь предпочитающей быть кем-либо под руку слепо ведомой…

А именно поэтому сущим же бестиям безликого террора большевикам и удалось разом вытеснить все и вся, объединив славянофильство с западничеством, заодно еще и придав весьма деланного пафоса всей этой несусветно вымученной великорусскости…

Вот нет, чтобы той стародавней интеллигенции самой уж заранее обо всем более чем ответственно позаботиться, воспользовавшись для этого своим чувством меры, духовностью, разумом…
И тогда уж вовсе ведь не было бы на всей российской земле этакого сверхкрепостного строя, который и шепотом с женой в постели было ругать совершенно, так вовсе нисколько небезопасно.
Причем надо бы до чего и впрямь с великой горечью заметить, что никак не аморфно и прянично, а именно во всем по-деловому взявшись за дело, российская интеллектуальная элита вполне могла бы всех бед российской глубинки еще уж в конце 19-го века хоть сколько-то, безусловно, более чем довольно разумно всецело коснуться.
Однако весьма вот многим ее представителям всегда было совсем не до того, раз наиболее во всей этой жизни главным для них, безгрешных и праведных, всенепременно было как раз-таки то, чтобы со всей очевидностью разом еще вполне так оказаться явно превыше всех тех сточных вод сколь всегда неизменно зловонной общественной клоаки!
Разве что по ранней молодости, со всем тем юношеским ветром в голове, попросту никак вовсе-то совсем и не зная толком, как это еще, собственно, вообще повлиять на все те так или иначе происходящие вокруг события, а только-то и желая все ведь сразу раз и навсегда с ходу полностью навек переменить…
Ну, а потом, с возрастом до чего, ясное дело, сколь о многом, прозрев и вполне этак обустроившись и остепенившись, они, безусловно, затем еще становились самими так достопочтенными отцами семейств с довольно ретроградными взглядами уж касательно буквально всего на этом свете вовсе-то никак не подспудно и пришло и поныне где-либо еще, собственно так происходящее…
Однако наиболее главное в них всегда было совершенно во всем неизменно, а именно - только-то и могли они сыпать и сыпать словесами, и ничего более в их уме и не могло никак тогда зародиться.
А потому им и было свойственно радостно и благоразумно жить, совершенно безыдейно чураясь сразу так именно всего на всем белом свете темного, кровавого или еще не в меру грязного, словно бы черт от ладана.

А ведь тот, кто действительно возымеет желание уйти в политику, дабы на деле, а не на пустых и праздных словах, прийти затем посильно на помощь всему своему сколь извечно претерпевающему невзгоды народу…
Уж попросту явно был он обязан сколь наскоро еще приучиться, всегдашне вполне достойно соизмерять все свои собственные действия со всеми теми до чего щекотливыми давно ведь теми долгими веками исторически прочно сложившимися канонами.
А не хочешь, так и сиди себе тихо в тени и нечего того лишнего без дела попусту и не болтай!
Поскольку совсем уж то вовсе никак не иначе, а было ведь общество, разве что лишь временно возглавлено (а предварительно обезглавлено) лицами, совершенно ему чужеродными, попросту и не знающими вследствие полнейшей своей отрешенности всей-то сути самых доподлинных политических явей.
Раз уж были они сколь во всем до чего только крайне столь несоизмеримо так далеки от всего того, чего о простой и обыденной жизни вполне возможно было еще намудрить и перемудрить в исключительно бесчисленных сочинениях и баснях демонически извращенного ума.
Вовсе оно никак не иначе, а при дальнейшем сколь безудержно стремительном развитии исторических событий тот самый на добрую половину явно разложившийся общественный организм еще лишь поболее погрязнет в сущем разгуле коррупции, ну а прежде переживет краткий период вконец одуревшей от всего того нового и непривычного осатанело вовсе-то именно бесшабашной свободы…
Еще и явно зачастую выражающейся в одном лишь сущем раздолье для всей той донельзя склизкой царицы анархии.
Да и тот жесточайший на свете порядок, что уж затем только воцарится в стране при том самом незапамятном Отце всех народов, был во всем абсолютно совершенно липовым, поскольку буквально повсюду тогда царили восторженная ахинея и полнейший разброд разве что извне скованный внешними одеждами циклопичной и как есть одноглазой тирании.
Та власть до чего и впрямь зорко поглядывала на всю же имеющуюся картину во всем (с ее точки зрения) идейно праведно выдержанного духа, сколь стремительно подавляя любые, какие только вообще были еще возможны политические поползновения, даже если и заключались они в одних только двух вовсе ведь нечаянно оброненных кем-то словах.

Свобода слова и дела после уничтожения несносных оков, она ведь на самый короткий срок, ну а затем все гайки государственного аппарата вновь уж окажутся, намертво буквально приварены, и всякая мысль о своем личном волеизъявлении станет тогда сущей крамолой и неизменной ересью, всецело противопоставляющей себя нашему извечно светлому вероучению.
Однако сколь многие представители российской интеллигенции всего этого так до сих пор и не поняли, поскольку делать подобные выводы о своей былой истории вовсе-то не их, болезных, безнадежно же поистине правое дело.

Им ведь и впрямь сколь всегда непременно потребуется, чтобы все, значит, возникло само по себе, попросту автоматически, поскольку, именно в единый миг, зародившись, как раз-таки подобным путем, оно всенепременно и будет, куда только чище, выше и справедливее.
Причем это сколь насупленное мнение абсолютного же большинства.
У автора вообще сложилось как раз ведь этакое, пусть и довольно-то субъективное мнение, что и Льва Толстого просто именно что унесло рекой буквально всеобщих предрассудков, а потому он самым тщательнейшим образом, безусловно, столь своекорыстно скрывал все свои доподлинно искренние взгляды на данный и впрямь-таки более чем насущно осмысленный счет.
Естественный ум этого великого классика кое-где явно проступает сквозь сущую тьму суеверий, да только надо бы сразу заметить, что уж, скорее всего ему было куда во всем поважнее являться популярным писателем, нежели чем быть вовсе так совсем не в меру (среди невежд) зрелым мыслителем.
И кстати, это как раз-таки их скверные и приторно слащавые восхваления и могли сколь же окончательно убить в нем всякий более чем естественный для буквально любого достойного ума, вполне этак обыденный здравый смысл.
Да и воевать за всякую мелкую житейскую правду, ему явно никогда попросту и близко-то никак не желалось.
Надо бы помнить, что от оголтелого критиканства можно ведь заработать одни разве что шишки, а вовсе не большое уважение и величественный так ведь и проникающий во все уголки чьей-либо светлой души бесподобный почет.
Да к тому же и сама по себе «гигантская волна всеобщих общественных настроений» во всем том великосветском обществе того истинно великого писателя Льва Толстого уж точно более чем, несомненно, еще явно подхватила да и понесла в сторону брега нежно сладких мечтаний…
Попросту ветер той безмерно от всего прежнего отрешенной, безудержно вольнодумной эпохи неизменно так дул в одну лишь нисколько не правую сторону полнейшего значит душевного отрешения от всего того, что уж было когда-либо ранее…
Раз все то некогда прежнее было самым вот до чего только наглядным образцом сущего мракобесья, а нынче-то у нас эпоха полнейшей переоценки всех тех прежних допотопных общественных ценностей.
А потому тогдашняя духовная элита, что была всемогуще вооружена весьма ведь существенно иными, можно даже сказать, новыми мерилами общественного бытия, попросту до чего уж чересчур бойко и лупоглазо уставилась на ту куда более светлую (однако при этом разве что восторженно книжную и никем еще пока не обжитую) жизнь.
Однако была она таковой только лишь в смысле самой ведь сладкой, исключительно внешней, теоретической стороны, а вовсе не во всей полноте вполне же достойного и безупречно разумного своего осуществления на более чем недвусмысленно простейшей и истинно житейской конкретной практике всего того человеческого бытия.
К тому же российские недотепы-западники нисколько и не собирались на самом вот деле отказываться от той-то самой стародавней «палки погонялки» для их и без того (безо всяких светлых идей) долгими веками весьма ведь порядком забитого народа.
Вся та разница между их представлениями и воззрениями славянофилов заключалась, собственно, говоря, только в том, а для чего это ее вообще, значиться, уж снова вот собирались тогда применять?
Ради добра и счастья, как и торжества либерализма, или с точностью до наоборот как оно неизменно было у всех ультраправых сил.

Кривой трещиной, прошедший раскол промеж двух совершенно диаметрально различных (по всему своему мировоззрению и мироощущению) сил российских интеллектуалов, в своем конечном итоге как раз, и привел к сущей же смерти государственности как таковой, а также еще и ко всеобщей несусветной анархии.
А между тем истинная во всей своей подлинной разумности борьба с общественными язвами должна была носить вовсе-то не более чем именно один и вполне уж, кстати, совершенно ярко выраженный характер.
И могла бы она (задолго до всякой революции), безусловно, так заключаться в тех-то самых до чего дерзновенных высказываниях, причем как в прессе, да и в сугубо личных кулуарных беседах…
Однако коли столь сурово и выступать совершенно так небезосновательно против то только лишь разве что супротив всего того столь безнадежного засилья лживого корыстолюбия священников, взяточничества чиновников, непосильных условий труда для рабочих и все ведь такое прочее.

А это и было именно тем, чему уж сколь непременно и должно было еще осуществляться при исключительно явном содействии всех тех людей, что и в самом деле изыскивали бы истинно настоящую, а вовсе не слепяще светлую до чего только блестяще чеканно липовую чисто абстрактную справедливость!
Но легче-то всего было сколь смачно, а также и безудержно воинственно безудержно поругивать нынче существующую власть, которая (в личных разговорах) этого делать никому тогда не запрещала, да только от этого она явно становилась разве что еще значительно во всем морально слабее и вполне однозначно всецело деспотичнее.
Причем случилось все это задолго еще до той самой первой революции.
А вот кабы в тех широко распространяемых листовках речь, собственно, шла вовсе не про окаянного царя, а говорилось бы в них обо всех тех более чем неизбежно многочисленных грехах всякого местного руководства с самым доподлинно подробным их перечислением…
И уж именно тогда все ведь еще в корне могло бы случиться, безусловно, этак разом уж совершенно иначе.
И главное, явно нужно было задолго еще до бесславного падения в пропасть небытия всего того царствующего дома Романовых действительно создавать фонды для нуждающегося населения, а не бубнить чего ни попадя про безудержно лютую власть самодержавия, как и ржавые цепи, которые надо бы разорвать, дабы достичь ранее никому нисколько неведомого счастья.

А чего уж до этого и впрямь-таки непомерно ужасного, собственно, было?
Неужели одно лишь унижение, боль и смерть?
Да нет, похоже на то, что речь в подобном духе можно вести только о том, что в результате всех этих благих намерений и усилий и пришло же всему тому «проклятому прошлому» действительно ведь значит сколь ведь посильно на смену.
Но почему это вместо долгожданного света к нам и впрямь-то нагрянула сущая тьма египетская?
Ну, так, наверное, все это, приключилось только лишь оттого, что те подпольные и подвальные типографии разве что деньги жрали, словно свинья помои, ну а сеяли они при этом одну лишь ту лютую смуту да, кстати, и более чем явную разобщенность во всем том просвещенном и непросвещенном обществе.

А именно в этом, кстати, и заключается тот уж самый «хлеб насущный» для всякого рода политических авантюристов.
Поскольку главной их задачей (а скорее даже и темной своекорыстной мечтой) всегда уж являлась одна только возможность войти во власть в их до чего непомерно отсталом, аграрном государстве.
Раз вот именно тогда для них и было бы возможно в самом яростном вихре восторженного популизма до конца этак резво прибрать все то общественное именно уж лично себе, оставив при этом народу одни только нисколько на деле неосуществимые светлые мечты о весьма скорых переменах в его сколь извечно безотрадной участи.

Обиженные жизнью благодушные исполнители чьей-то явно чужой воли, вконец вот безмерно объевшись догмами о всегдашне неизменно так явно еще грядущем светлом царстве добра, в действительности болели всею душой за те величайшие на все последующие времена небесные блага для всего того совершенно безликого (в их глазах) простого народа.
И ведь всеми ими явно двигало нисколько ничем неистребимое желание - отомстить бы самодержавию за все те беды и несчастья их личной жизни, кои они вольно или невольно неизменно приписывали именно своему бытию под его тяжкой пятой, попросту разом увязывая его единоличное правление со всем, так сказать, своим крайне неудавшимся бытом.
И надо бы прямо про то столь вот горько заметить, что именно подобного рода люди довольно нередко деконструктивны во всем своем самом что ни на есть обиходном подходе ко всей той неизменно их окружающей суровой действительности, а потому от них совершенно нельзя было ожидать ничего хоть сколько-то путного и созидательного.
Но от них явно ничего подобного и не ожидалось, куда уж скорее, наоборот - от них еще изначально требовали одного лишь безмерно слепого разрушения всего того, ясное дело, вовсе-то не ими некогда созданного.
И это как раз-таки ради этого революционеры верхнего яруса демагогического крыла буквально ведь беспрестанно сражались со всем тем до чего и впрямь невероятно проклятым прошлым, безусловно, же, исходя, как тот старый паровоз (с прохудившимся котлом) паром, лютым пылом борьбы со всякого рода от века еще существующей в России социальной несправедливостью.
А сами-то они вовсе не в Якутии тем временем в ссылке несчастливо обитали, а в эмиграции щи лаптем хлебали, аж за ушами у них до чего оглушительно беспрестанно тогда ведь трещало.
Причем именно тот, кто их поил да кормил за счет беспрестанных экспроприаций, а проще говоря, занимаясь самым так обыкновенным рэкетом и грабежом, в конце концов, и оказался их самым же безжалостным мясником, попросту никак не питая ни малейших иллюзий относительно их неподкупности и ничем неукротимого аскетичного фанатизма.
И именно этак оно тогда и было, очень многие из них затем сами пошли в котел людоеда, когда тот полностью и окончательно пришел к безудержной и абсолютной власти.

Однако были явно и другие, те, кто прежнюю власть вовсе не прокламациями расшатывал, и шли те люди прямо-таки на верную погибель.
Эти самые боевики-эсеры, были ярыми и стойкими во всей своей идейности борцами «праведного народного мщения», и, как всегда при подобного рода отчаянно кровавых делах, они мстили непонятно кому и непонятно за что.
Потому как метафизическая вина перед всем своим народом, как и абстрактными идеями добра, очень уж весьма малопонятная субстанция, и ее может быть буквально сколько угодно.
Да только зло никогда еще не испускало дух даже и при самой более чем безупречно удачной ему мести, если, конечно, не была она более чем достойно настояна на невинно пролитой крови кем-либо действительно вполне О-С-О-З-Н-А-Н-Н-О загубленного, близкого человека.
Глупость всякого рода иной беззаконной кровавой мести совершенно же очевидна, поскольку, мстя за свое, неизбежно отомстишь и за все чужое, ну, а потом это тем, кто об этом до чего слезно просил еще лишь вдесятеро дороже выльется, поскольку таков он общий для всех нас закон человеческой природы.
Люди, яростно отомстив всему тому крайне прискорбному прошлому за дикую тьму прежних мглистых времен, обязательно еще создадут кроваво красное несветлое будущее.
Вот оно как, пуская в расход царских чиновников, народные мстители явно так подготавливали захват власти людьми с чрезвычайно твердыми и несгибаемыми, словно гвозди, фантастически фанатическими убеждениями.
Да еще и буквально всяческое кем-либо вполне осмысленно и беспощадно организованное насилие в своем-то собственном отечестве неизбежно ведь подразумевает под собой одно лишь весьма значительно большее его затем еще явное усиление, причем в самом том ближайшем будущем!
И именно поэтому одной из самых важных исторических вех в истории России и стали те самые еврейские погромы, сколь и впрямь исподволь безнравственно подстрекаемые царским правительством, и это именно они отчасти и привели, в конечном итоге, к совершенно неудержимому в каких-либо вообще же рамках дикому бунту.
Нельзя ведь полностью прижать целый народ к ногтю, и это вполне одинаково касаемо буквально любого действительно уважающего себя национального меньшинства, поскольку в конечном своем итоге оно всенепременно обязательно отреагирует всевозможными ответными насильственными действиями.
Вот он, пример из книги Игоря Губермана «Прогулки вокруг барака».
«А поляки?! Неужели вы думаете, что насильственное присоединение, разделы, всяческие унижения, подавление любого шевеления в стране — это все они простили России? А кого Достоевский, этот нерв души российской, — он кого не любил? Тех же евреев и поляков. Почему же вы поляков сбрасываете со счетов, когда говорите о тех, кто осуществлял российский геноцид? Я вам два имени сразу назову: Дзержинский и Менжинский».

К данному столь удручающему списку вполне бы возможно присовокупить еще заодно и кавказцев, которым, тоже ведь в составе Российской империи нисколько совсем так не весело жилось, да и прибалтов, уж они-то точно в революцию, как только смогли, всецело всею своей кровавой лютостью довольно-то лихо отличились.
Ну, а вящей первопричиной тому стало как раз именно то, что царская власть вообще попросту терпеть не могла никаких инородцев, и спуску им не давать считала своей великой, еще этак изначально святой обязанностью.
Да и своих она тоже вовсе нисколько не жаловала, всегда их по струнке в единый ряд ставила, чуть ли не седло на них надевала, а потому и было, куда новому сатрапу до чего ловко еще примоститься, вот он и взнуздал «кобылу новоявленной российской тирании».
Ну, а главное, оно как раз уж именно, в том, что Сталин (Джугашвили) вовсе не до конца использовал все имевшиеся у него всевозможные средства по закабалению народа, поскольку все еще могло быть и куда хуже, чем оно и так, собственно, было в той порою сколь беспросветно невзрачной революционной российской действительности.
В более чем надежное подтверждение своих слов автор может привести слова величайшего на свете поэта Александра Сергеевича Пушкина.
Леонид Ляшенко. «Александр II, или История трех одиночеств»
Прислушаемся, например, к А. С. Пушкину, который в свое время писал: "Не могу не заметить, что со времени восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образовательности и просвещения… правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависит стать во сто крат хуже».

Что есть, то есть, и главное тут было только лишь сразу уж все и везде, безусловно-то, разом значит дозволить.
Причем времена на самом-то деле почти ведь вовсе никак не меняются, меняются одни лишь рожи власть предержащих, а также и их всеобъемлюще пренебрежительное отношение к своему непроглядно невежественному (а в особенности в осознании всех своих человеческих прав) от века же беспросветно нищему народу.
И ведь сколь весьма многое еще непременно будет зависеть только-то от первого главенствующего начальственного лица во всем том российском государстве, столь уж сурово над всем надзирающий лик, которого неизменно так можно будет всегда лицезреть на самом почетном месте в буквально любом маломальски значимом начальственном кабинете.
Вот и при Сталине нисколько так не в едином глазу не было той настоящей безудержно неуправляемой вольницы, которая и вправду дозволила бы абсолютный же произвол на местах.
Попросту говоря, главный и наиболее, кстати, за все и вся безо всякого сна и покоя ответственный вождь никогда бы ни в жизнь не дозволил всех тех величайших зверств, до которых вполне еще могли снизойти его чересчур ретивые приспешники на местах.
Вот и Деникин в его «Очерках русской смуты» пишет о том же:
«Московская власть кроила по живому телу страны новые, небывалые формы организации, издавала и отменяла декреты и одновременно вела борьбу против всех. Борьбу против самовластия мест, где комиссары, комитеты, советы с их чрезвычайными комиссиями расхищали власть центра, проявляя нетерпимый областной, местный партикуляризм. Где, по выражению Ленина, правила не коммунистическая партия, а просто трехвостка. Откуда с низов общественной иерархии, из волости доносился вопль: "Члены советов губят нас, насилуют нашу волю. Над нами издеваются, как над бессмысленными скотами"».

Местные деятели, так и не пробившиеся на самый «главковерх», были еще куда значительно во всем похуже ЕГО, у них только власти как таковой попросту никогда не было, ну а задушевные палаческие качества, что вполне еще дозволили бы кое-кому из их числа истинно стать совершенно неистощимой энергии российским Пол Потом, у всех той палаческой когорты безусловно-то, несомненно, всегда ведь в запасе имелись.
А у того разве что та страна «Камбоджи» чересчур маловатой оказалась, разойтись, по существу, ему было совершенно негде, а то ведь этакий тонкий знаток французской поэзии, каким был Пол Пот мог бы и полтора, а то и два миллиарда людей в самый кратчайший срок буквально запросто извести под самый корень.
И разве вот не было посреди наиболее усердных деятелей НКВД подобного рода гробокопателей, что вполне бы могли ликвидировать в сколь многих и без того бессердечных людях все вообще хоть сколько-то еще оставшееся там человеческое…
Причем в смысле самого доподлинно общего количества сколь же безвременно сведенных заживо в могилу людей почти ведь любой из их числа мог бы с чудовищной легкостью разом заткнуть товарища Сталина довольно-то далеко явно за пояс.
Да и расстрелы могли быть полностью вот совершенно упразднены именно как слишком мягкая для «выродков рода людского» не вполне так для них достаточная мера наказания.
Могли ведь в СССР, как то некогда было еще в седую старину именно на кол начать людей сажать.
И уж явно были в России как раз подобного рода более чем беззастенчивые ваятели по всенародной крови, да только ведь, на все ее величайшее счастье, оказались они нисколько вот почти никак не у дел.
Не было у них в руках настоящей политической власти!
Хотя вот в некотором крайне незамысловатом смысле советский военно-промышленный комплекс вполне имел в своих рядах этаких недочеловеков, что сколь запросто могли бы угробить всю планету в одну лишь угоду своих совершенно во всем безудержно неуемных имперских и идеологических амбиций.
А впрочем, революция - это тот же ядерный взрыв после самого полноценного накопления критической массы, да только не между частицами, а между живыми людьми во всем том и без того вовсе никак совсем не бесконфликтно существующем человеческом обществе.
Однако то уж вовсе нисколько не так чтоб и вправду совсем непонятно, а зачем – это кому-либо еще следовало все те и без того порою имеющеюся дикие страсти только лишь явно поболее беспрецедентно люто яростно нагнетать.
Да и чего это именно хорошего посредством всего этого бедлама действительно собирались, в конце концов, хоть сколько-то некогда действительно ведь добиться?
Между атомным взрывом и революцией никогда не было никакого особого различия…
Тем более, что вожди советского (исключительно так отвратительно праздно надуманного красной пропагандой) народа во всем до чего же грозно приветствовали именно этакое более чем незамедлительное завершение да, можно сказать, и грядущий конец всего того прежнего старого мира.
Им бы все разве что лишь теми пустозвонными словесами безостановочно и непрерывно залихватски громыхать.
Ну, а на самом-то деле тот славный траурный марш по всему тому до чего злодейски злосчастному капитализму еще без тени сомнения явно мог отныне предстать именно в виде раз и навсегда, обездолено безлюдной гражданской панихидой по всей же жизни на этой нашей ПОЛНОСТЬЮ единой и НЕДЕЛИМО общей Земле.
И ведь в те еще самые старые времена, когда нисколько пока никак не было предостаточно технических средств для того, чтобы столь безжалостно и бездумно истреблять людей целыми миллионами простым нажатием кнопки, разом-то собой замыкающей некий электрический контакт…
Уж и тогда кое-кто из власть предержащих столь прагматично явно дошел до того, что попросту так явно совсем перестал нужным видеть конечную цель военного противостояния в виде мирного сосуществования после радостного окончания неизбежных и тягостных битв.
Хотя и по-прежнему каждый из них всеми силами души стоял за все то истинно так свое всеблагостное наилучшее завтра.
И это именно те самые витийствующие, как тетерева на току, идеалисты и постелили кроваво алый коврик на пути к власти злобным фанатикам красно-серпастой химеры.
А те вообще далее совсем и не представляли себе никакой обыденной, мирной жизни, и главное, только-то потому, что их судьбой неизбежно стало восстание, ну а каково им еще будет жить после него, они ведь о том совершенно так вовсе нисколько не думали.
Знаний у них было совсем с гулькин нос
Зато амбиций целый груженый навозом воз.
Однако ведь для того, чтобы столь яростно и безответственно выдавать на гора все те незамысловато ярые возгласы типа «все долой»…
Уж для того чересчур много знать было явно, пожалуй что, исключительно вредно, а то и совсем нисколько непотребно, а значится, стоило лишь столь неистово переполниться все вокруг дотла испепеляющей верой…
Ну, а далее ею родимой все что угодно можно будет запросто в конце концов еще вполне достойно оправдать.
И то и впрямь безупречно ведь верно, что все эти несносные деятели вселенского добра и всеобщего счастья были столь неукротимо огненосны очами, что от их сверкающих пламенем речей действительно могли еще совсем так ненароком воспламениться ковры в чертогах иуд-буржуев и помещиков.
Что вот, собственно, затем и произошло, не принеся при этом ни малейшей пользы всему тому в поте лица изо дня в день беспрестанно и кропотливо трудящемуся пролетариату.
В конце концов, вышло, с точностью до наоборот - та уж самая явная дурь, а вовсе не доподлинно большая вера в человека и самое лучшее в нем безудержно так переполнила всю его душу истым инстинктом собственничества, да и отсутствия всякого страха пред Господом Богом, а также еще и судом собственной совести.
А между тем все те духовные ценности внутри сердца того прежнего дореволюционного россиянина были сколь зачастую во многом увязаны с тем еще до чего только величавым всем уж своим духом православием, а также и зазывным колокольным звоном всех тех церквей.
А вот теперь они были повсеместно либо порушены, либо осквернены, а вместе с ними оказалось втоптано в грязь и все человеческое в людях, собственно, так вообще.
Простых граждан попросту никак нельзя было не лишить всего-то их еще изначального духовного начала, весело и смело, безо всяких затей, силой отобрав у них все то, во что необразованное и целыми веками забитое население верило всю свою вовсе-то порою, пожалуй, подчас нисколько неосознанно сознательную жизнь.
Ему бы прав весьма вот значительно поболее при действительно твердо стоящей за закон, а не над законом, власти, а не всех уж тех абсолютно вовсе ненужных нищим духом благ настоящей и подлинной свободы!
И именно из-за этой всеосвобождающей лихости и несусветной вседозволенности люди и стали бояться даже вот нос свой на улицу высунуть, а то еще вдруг ограбят, изнасилуют или убьют за один медный грошик.
Причем на ряду многих иных причин это и есть весьма же донельзя суровое производное как раз-таки того, что вместе с религией отмерла и мораль, и ее нисколько нельзя было возродить на основе чисто формально переиначенных общественных взаимоотношений.
Раз те самые главные постулаты общественного поведения неизменно зиждутся глубоко, глубоко внутри каждого отдельного человека, а не создаются всеми теми крайне отдаленными от всякой подлинной повседневности исключительно так весьма и весьма надуманными внешними факторами.
Главное, оно всегда ведь зиждется именно на том, что заронив еще в детстве нужное зерно, все человеческое естество и вправду вполне возможно будет переменить, но только лишь крайне обдуманно и осторожно трансформируя абстрактные идеи в нечто общечеловеческое путем многовекового воспитания самых бесчисленных, довольно часто же сменяющихся поколений.
Ну, а лозунги о всемерной пользе и свободе, в конце концов, оказались яростными воззваниями о полноправной свободе от буквально всяческой житейской совести и всеобщей пользе для одних лишь бездушных грабителей и насильников.
Вот уж они до чего и впрямь тогда раздольно разгулялись по всей матушке России!
А главные разбойники у народа еще и душу его ничтоже сумняшеся, взяли да выкрали, выдав ему на сменку грязное белье одноцветных иллюзий.
Их снизу, как есть, всячески поддержали «благородные фанатики», пожелавшие отнять у богатеев все ими от века награбленное, чтобы уж его еще явно разом хватило сразу на всех да и досталось бы всего того добра и впрямь этак всем-то, значится каждому поровну!
Что те, что другие, как правило, никаких материальных ценностей вовсе не создавали, поскольку слишком уж были они более чем непосредственно заняты той ведь самой весьма взбаламошенной борьбой за некую совершенно вот исключительно мнимую социальную справедливость.
От их до чего воспоренных синим пламенем словопрений, и впрямь вроде как могло разом вспыхнуть, да и в гиблом пламени полностью же сгореть буквально всякое насилие над каждым-то в отдельности человеческим «я».
А все ж таки то ведь были одни глупые, никчемные слова более чем и вправду столь беспечно и иступлено верующих во всю ту невообразимо светлую, да и донельзя несусветную ахинею…
И так ведь мысли всех тех добрейшей души мечтателей, доблестных благожелателей и впрямь-то готовых все перевернуть с ног на голову на этой планете всегда уж крутились только вокруг их собственного носа.
И им было вовсе никак совсем невдомек как это она вполне самостоятельно четыре с половиной миллиарда лет столь бестолково свершает витки вокруг некогда абсолютно безымянного Солнца,
Причем буквально все их мировоззрение было предельно узким, прямолинейным и на редкость двухмерным.
Книжные моральные и этические постулаты всегда аморфны и не всю ту существующую жизнь надо бы столь уж старательно еще под них подгонять, а полностью наоборот необходимо выискивать способы наращивать на скелете абстрактных суждений реальные мышцы способные сдвинуть весь общественный организм в сторону до чего и впрямь славных грядущих свершений.
Ну, а наоборот отчаянно резать по живому, чтобы глубоко вонзившись в саму плоть всех жизненных неурядиц обнажить же твердые кости, дабы столь старательно еще затем вырезать все то вконец омертвевшее гнилое и лишние…
Нет, уж именно подобным образом можно вообще всяческой надежды на какое-либо будущее весь свой народ разом еще лишить.
Поскольку ничто подобное попросту никак не могло ведь предстать в виде самой доподлинно реальной картины дальнейшего благодатного и весьма отрадного развития всего того человечества как единого целого.
И все те книжные теории могут породить одну лишь остро звенящую в ушах пустоту, а потому и совершенно не могло какое-либо их применение и вправду еще так оказаться самой уж настоящей достойной предтечей гораздо лучшего грядущего миропорядка.
Однако грубая убедительность общественно признанной глупости всегдашне состоит именно из столь огромного множества мелких шажков центральной тоталитарной власти, что в конечном итоге и становиться почти что именно безвозвратным путем в трясину идеологически половозрелого маразма.
Причем те, кто всецело первыми туда всем дорогу прокладывал, были вполне ведь искренни в своем самоослеплении всеми теми грядущими вселенскими благами, которые они и вправду хотели подарить всем уж народам земли.
А как самой непосредственное следствие всей их той крайне спесивой и сладострастной горячности им и удалось не мытьем так катанием явно заразить массы идеями как бы это значится еще взять все на свете зло да буквально-то разом его полностью всеми-то силами еще извести.

А между тем сам душевный настрой всех тех мечтателей, уж почти ведь и впрямь бестелесно худых и хмурых зачинателей революции был и впрямь-то, словно у тех же узников, вдруг до чего только внезапно вырвавшихся из темного подземелья на сколь ими издавна вожделенную долгожданную свободу.
И это именно в качестве заклятого врага всего общественного спокойствия, да и сущего равнодушия праздных обывателей к большим и светлым свершениям, они-то и стали ко всему на свете прилаживаться, дабы иметь полноценную возможность беспрепятственно распространить всю свою хулу о сущей безрадостности серой сегодняшней обыденности, как можно подалее, шире и необъятнее.
И это уж именно они и сеяли семена своих сплошь наскоро надуманных в угаре винных паров и спертого воздуха анархических идей.
Причем все эти безнадежно мечтательные радетели только лишь пока еще именно так грядущих несметных благ были и впрямь во всем расхристанны и разношерстны во всей своей, пожалуй, что именно скоморошьей красе.
Ну, а также и сколь без конца и края были они явно подчеркнуто всеобильны во всей своей многоплановой цветовой гамме.
Причем уж в российском никак не черновом варианте событий все те былые тени французской революции только лишь еще поболее весьма ведь основательнее разом сгустились…
Все-таки якобинцы, при всем своем моральном уродстве и безнадежно фанатичном изуверстве, желали одного лишь очищения, света вместо вековой тьмы, а вовсе не разрушения всех до единого устоев всего того единовременно с ними существовавшего общества.
Ну, а большевики смотрели на весь окружающий их мир в некотором смысле, совершенно уж значит более чем полностью безупречно иначе.
Да, им ведь только и надо было все то прежнее полностью в единый миг раз и навсегда более чем безоговорочно разом сокрушить.
Деникин в его книге «Очерки русской смуты» пишет об этом так:
«Этот упрощенный большевизм - с типичными чертами русского бунта - проводить было тем легче, что он отрешился от всяких сдерживающих моральных начал, поставив целью первоначальной своей деятельности одно чистое разрушение, не останавливаясь при этом перед угрозой военного разгрома и разорения страны».

И все это только лишь оттого, что, они себя на место Господа Бога вовсе так не единожды прямиком уж поставили, поскольку Его вот по их вполне однозначно более чем передовым представлениям попросту никогда и не существовало в самой еще изначальной природе вещей.
Ну, а более ранние пташки «народной воли» были во всей основной своей массе явными сторонниками деизма - учения считавшего, что Бог - Он, конечно, есть, да только никак не вмешивается Он в управление всем этим миром, а сидит тот ведь еще недалекий создатель всего сущего где-то в сторонке, попросту говоря, на завалинке.
Ну, а всех тех новоявленных обличителей старой, как и сам этот мир, «тьмы египетской» совершенно до чего незапамятного от глубины веков рабского и господского быта, от всех тех прежних, прежде всего, остального более чем наглядно отличала с виду довольно незначительная и можно даже сказать, до самой чрезвычайности совершенно невзрачная деталь.
Всем им еще первоначально была свойственна святая вера в блаженное бытие, заранее так гарантированное всем и каждому, кроме разве что, может быть, только тех загодя отпетых кровопийц и подлых душителей свободы.
И совсем ведь вовсе не в ту загробную светлую жизнь они уж разом сколь немедля более чем беспечно уверовали…
Нет, уж в ней они полностью и навсегда даже в чем-то и во всем окончательно начисто разуверились.
Вовсе и близко нисколько не осталось в них веры в то самое чудесное бытие, что в том самом навеки былом и ушедшем сколь сладострастно им всем было некогда наобещано сладкоречивым поповским речитативом.
Поскольку теперича им всем был нужен только ведь тот ее вполне земной «по воде явно так вилами писаный» аналог.
Ну, а во имя осуществления и воплощения в жизнь данного великого всеобщего блага всего-то лишь и надо было буквально все попросту заново перекроить, безусловно, же переделав все в этом мире разве что только явно по-своему, ну а затем и великое счастье само тогда к нам всенепременно вскоре разом нагрянет.
Его весьма до чего своевременному и насущному приходу в наш век образования и культуры, безусловно, препятствует одно лишь засилье стародавнего рабства и замшелого варварства всевозможных унижений и лакейского лизоблюдства.
А вот как бы оно не так!
И дело тут было вовсе не в самом по себе атеизме как таковом, а именно в чьей-то абсолютно слепой убежденности, что весь этот мир скроен очень даже неказисто и плохо, а потому его надо бы на скорую руку полностью враз всеми силами более чем незамедлительно всецело уж переиначить.
В абсолютной и впрямь-то исключительно во всем незатейливой подлинности, как то ему самому еще без тени сомнения явно пойдет столь, безусловно, конечно, на пользу.
То есть попросту явно оно и окажется всем тем ни с чем нынешним никак этак вовсе и близко несравнимым благом для всего того более чем достойного разве что лишь чего-либо значительно лучшего людского быта.
А между тем никак нельзя было бы это, собственно, окрестить хоть сколько-то иначе, нежели чем пустоголовым и многословно бессовестно суровым мудрствованием.
В нем вовсе-то не было, куда только поболее здравого смысла, чем уж в любой народной сказке со столь неизменно бесподобно счастливым концом.
В этих исключительно так аналитически давно назревших книжных реалиях все ведь было, как всегда, чрезвычайно изысканно просто, понятно, и ясно, как впрочем, и вполне уж самое радикальное скоротечное лечение мигрени, путем истинно безоговорочного усекновения чьей-то еще изначально довольно непутевой головы.
А между тем именно этакими делами всякая революция, собственно, и занимается, причем с самым что ни на есть небывалым размахом, да еще при этом столь ведь непревзойденно судорожно благословляя и боготворя своих ничтожных вождей, так как это именно они и наделили ее подобным великим, можно даже сказать суверенным правом.
Хотя что, правда, то, правда, жизнь, она сколь неизменно тяжка под сущим гнетом зловредных народных эксплуататоров!
Да, так вот оно и есть, а потому говоря, обо всем этом более чем откровенно и, кстати, абсолютно объективно как впрочем, и безо всякого ненужного пафоса, капиталистическое, а некогда ранее феодальное угнетение действительно во всем являло собой дикий мрак, да и имело образ самого явного врага буквально-то всякого духовного прогресса.
Однако при всем этом надо бы сразу более чем благоразумно заметить, что подавление воли и закабаление человека человеком столь всевластною рукой и до того невообразимо давно пришло с самым исподним в человеческой натуре в совершенно незыблемые, можно даже сказать, безусловно-то, закостенелые формы.
Можно ведь и о том, в сущности, высказаться, что попросту и впрямь сжилось оно с нами… словно те еще кандалы, что некогда попросту влитую срастались с несчастными узниками старинных подземелий.
И от него никаким суровым насилием было вовсе ведь совершенно попросту нисколько никак не избавиться!
И до чего только при этом было истинно важно и про то уж никак вовсе-то не забывать, что этакое чисто внешнее, лютое и вызывающее сильнейшее чувственное отторжение недобро, в своем доподлинном задушевном естестве, безусловно-то никак не проистекает от самой сути животного происхождения человека как одного из видов живых существ.
Института рабства, в самом доподлинном его теперешнем понимании некогда, в столь отдаленном от нас первобытном прошлом вовсе еще не существовало даже в помине.
Жестокая эксплуатация человека человеком – это сколь явное суровое новообретение современной зрелой цивилизации, а потому ничто подобное попросту и близко никак не являлось вполне уж естественным, а еще между тем и первородным олицетворением того-то самого первоначального человека-зверя.
А ведь это только лишь со всеми животными проявлениями человеческой сущности можно и нужно было бороться при помощи самого сурового беспощадного насилия.
А вот с сущими огрехами недостаточной цивилизованности нужно было разбираться медленно и культурно, а главное, очень ведь даже предельно во всем осторожно.
Причем столь оно на самом-то деле во всем еще изначально бесхитростно и однозначно, что буквально всякое угнетение, и вовсе не только в его современной интерпретации, - это куда вернее явный продукт самой конкретной надстройки над всей той еще примитивной дикостью.
Ну, а потому это и есть до самого конца полностью ведь совершенно естественное следствие иерархически обустроенного цивилизованного бытия.
А из всего этого вполне ведь однозначно следует, что это - всего лишь наиболее темная сторона общечеловеческой культурной действительности.
Ну, а потому и представляет оно из себя явный шлак всего того самого возвышенного величия, каковое можно вот подчас лицезреть воочию, посещая великие исторические места.

При этом вовсе нет совсем ничего, что было бы яснее и безукоризненно проще…
Несомненно, так данное сколь весьма прискорбное положение вещей, действительно, более чем недвусмысленно столь вот явно противоречит всем тем самым наилучшим человеческим чувствам, а потому всякому достойному сердцу от всего этого явно бывает столь нестерпимо подчас исключительно больно.
И кстати, именно в связи с этим разум культурных и просвещенных людей и впрямь-то весьма агрессивно и донельзя воинственно противопоставил все свои весьма возвышенные принципы тому самому крайне плачевному, однако, при этом на целые века вполне устоявшемуся, социальному положению общества.

Однако нашлись же умники, что безо всяких долгих и совершенно излишних прений, наспех вооружившись до самых зубов тяжеленным, что твой булыжник «Капиталом», и впрямь вознамерились привести весь этот многоликий, вовсе-то никак не бесплотно окружающий нас мир во вполне уж однозначное соответствие чьему-либо столь лучезарно сияющему возвышенному облику и подобию.

А между тем этакому социальному эксперименту, попросту столь беззастенчиво взявшему на щит совершенно бесплотные надежды на самые скорые и многозначительные перемены, попросту так заранее была уготована кромешная тьма всех тех полностью беспочвенных, однако вполне ведь в принципе еще изначально весьма уж благих (на великую людскую беду) начинаний.
Попросту никогда так ничего хорошего вовсе-то не выходило из всех тех наспех, бездумно и скороспело осуществленных прожектов, основанных на одних наилучших и при этом самых истинно наиблагороднейших намерениях.
Безо всякой соответствующей сметки, да и многолетней обкатки на сколь суровой практике бытия, такие вещи до добра вовсе ведь никого нисколько никак не доведут, даже если бы речь всего лишь разве что только еще пошла лишь о создании некой доморощенной артели на каких-либо экспериментальных принципах производства.

И этакому великому (от всех его радужных иллюзий) почину уж на роду, видать, было написано взять да довольно-таки спешно возродить повсеместно процветавшее в той еще седой древности идолопоклонство со всеми его внешними атрибутами и прежде так всего именно человеческими жертвоприношениями во имя некоего наилучшего, «светлого» будущего.
Вот чего пишет об этом Савинков в своей книге «То, чего не было»:
«Только тот делает революцию, только тот поистине творит будущее, кто готов за други своя положить душу свою.
Слышите? Душу… Все то, что вы говорите, очень верно, очень благоразумно, но совесть моя не может принять ваших слов. Понимаете, совесть… Надо отдать все, уметь отдать все. Только в смерти - ценная жертва…»

Умереть во имя революции или, что однозначно так будет, куда только весьма до чего во всем весьма явно логичнее, за всю свою горячо любимую родину можно ведь было и в те любые прошлые лета.
Однако вот праведным это окажется разве что лишь тогда, когда ко всему этому человека более чем весьма ответственно побуждает именно внутренняя, а вовсе не внешняя первопричина.
А уж принять подобную жертву от других со всем тем великим олимпийским спокойствием, стоя при этом где-то совершенно именно в стороне…
Нет, на что-либо подобное вполне ведь были способны разве что те еще столь и впрямь предприимчивые и самовлюбленные негодяи, совсем так ни во что существенное нисколько не ставящие всякую ЧУЖУЮ человеческую жизнь.

А ведь те прощелыги, что немыслимо взъелись на буквально всеобщее катастрофическое бесправие не одних тех отдельных людей, столь отчаянно смело слали на верную погибель во имя некоего абстрактного всеобщего блага, но и вообще то никак не родное им поколение, недолго думая явно возжелали возложить на «плаху всеобщего последующего всеобщего процветания».
Ради личного своего на этом поприще преуспеяния они были готовы пообещать хоть Луну с неба совершенно вот незамедлительно тут же разом достать.
Точно так пылкий любовник, склонявший женщину к физической близости, в тот самый момент был готов ей наобещать, чего это ей только самой будет угодно, однако уж, после ее грехопадения, будучи низменным и злым проходимцем, вполне ведь он мог с нею обойтись как угодно подло и более чем отвратительно жестоко.
Автор имеет в виду те нравы, ни в коей мере не нынешние.
Деникин в своей книге «Очерки русской смуты» сумрачно пишет о том, как же это толпа тогда крайне ведь до чего слепо пошла за большевистскими полумистическими обещаниями, но такова, в сущности, суть буквально-то всякого обезумевшего от всех тех прошлых невзгод простого народа.
Он всегдашне жаждет быть обманутым фактически любым, даже и самым слабым лучиком светлой надежды, ну а те, кто жрал и жрал от пуза на тех вольных швейцарских хлебах, на обещания вовсе ведь никак тогда не скупились.
Вот они, слова Деникина, на этот-то весьма так суровый счет.
«Хотя суровая действительность стояла в разительном, вопиющем противоречии с обольстительными посулами большевистской пропаганды, но она имела действительный известный успех. И не только в силу ошибок, проявленных противниками советской власти, но и потому, что не встречала равноценных по демагогической сущности обещаний с другой стороны. Потому что не улеглась еще вырвавшаяся из берегов народная стихия. Народ жил еще миражами, хотел быть обманутым и поддавался соблазну».

Некие добрые люди, пусть и неуклюже, а все-таки и впрямь еще уж столь вот действительно попытались хоть чего-либо вообще стоящее сделать, дабы всем ведь сразу жить стало, куда явно только значительно лучше, однако опыта у них было как-то, безо всякого в том сомнения несколько маловато…
А откуда это ему было, собственно, у них тогда взяться?
Большевики, всегдашне обитали, а лучше бы прямо - сказать с жиру бесились в крайне далеких от всех российских реалий эмиграциях, ну а эсеров боевого крыла больное насилием время довольно серьезно совсем ведь несладко тогда повыкосило…
О… они смело рвались в бой с царизмом, а не тупым языком безликих терминов перемалывали косточки всей той относительно правоверно некогда существовавшей, вовсе-то совсем никак не худшей власти.
А почему бы это большевикам было им вдосталь столь уж никак и не потрепать чего этак, значит, только не попадя, обильно при этом всякие яства в почти добровольной эмиграции столь самодовольно при этом радостно поглощая?
То уж и было наиболее главным большевистским средством по достижению немыслимых высот грядущего переустройства буквально-то всех тех пределов вселенной.

И ведь исключительно все, что эти кривобокие деятели той еще самой отъявленной демагогии и впрямь-то умели действительно делать, так это разве что до чего самоуверенно всячески разглагольствовать, уж тем до чего всесторонне затрагивая тонкие струны души сколь многих простых и наивных обывателей.
И вот, несмотря на то, что были они бесконечно далеки (в духовном смысле) от каких-либо вообще народных масс, им явно так удалось практически полностью овладеть безраздельно собственническим простонародным классовым сознанием.
Ну а те, кто с царской властью действительно на деле боролись, шибко сыпать чужеродными словесами вовсе не умели, их лозунгом было дело, а не бездушно удушающая всякую самостоятельную мысль самая так что ни на есть отъявленная демагогия.
И уж затем они именно за то, что бескомпромиссно яростно боролись… на то ведь разом и напоролись.
И надо же, всех тех, кого царская власть, помиловав, не казнила, тех Коба - новый царь - жизни или свободы попросту совершенно так мимоходом разом лишил.

Ну, а где, собственно, вообще первопричина всей этой их доморощенно лютой дикости?
И в том ли тут вообще было дело, что в старом диване узурпаторства в великом множестве завелись алчные до рабоче-крестьянской крови клопы?
Однако при том самом развитом социализме их только поболее разом-то стало…
Так что совсем ведь житья от них никому нисколько не стало, да и заедать они стали гораздо хуже, чем прежде, совсем уж никого из народа отныне теперь вовсе-то не жалеючи…
Внешние лицемерные перемены одной лишь безудержной болтологии неизменно так всецело еще прибавляют!
А чего это вообще тогда могло бы хоть сколько-то значит действительно и вправду незамедлительно перемениться?
Да ничего уж и впрямь такого существенного!
Попросту следуя тому более чем естественному жизненному постулату, что среди всех прочих в большой барабан войны с великим общественным злом всенепременно бьют именно те, кому попросту до самой крайности всегда было охота играть роль главной скрипки во всяком неважно каком общественном оркестре.
А если чего тут попишешь, ну никак вовсе сие не сподобилось при всем-то к тому мучительно неистовом и исступленно непокорном всякой той безвестной судьбе истинно уж безнравственно неудержимом хотении…
Причем тем более, коли все это было лишь разве что из-за одного того чьего-либо еще изначально всецело низменного общественного положения…
Ну, а чего тогда этакому умнику, собственно, делать?
Не сидеть же и плакать у разбитого корыта всей своей мелкой, корыстной и крайне ведь весьма до чего только амбициозной тщеславности?!
Понятное дело, идею в зубы, и на свой рыцарский щит, а затем и запросто марш вперед за правое дело!
Так что то самое аристократическое происхождение вполне еще могла заменить «довольно крепкая лиана фальшивой и воинственно демагогической идеологии».

И уж именно поэтому облезлая, взлохмаченная обезьянка, единственное, что вообще более чем стояще (а можно сказать, и виртуозно) умеющая делать, так это разве что остервенело строить рожи всему своему вконец обнищавшему, до самого того еще последнего отчаяния замученному гиперинфляцией немецкому народу…
Совсем оно не иначе, а наиболее главным достоинством Гитлера было его столь толковое умение до чего бесподобно искусно кривляться, беспрецедентно ослепляя массы простых и малообразованных граждан при этом более чем наглядно изображая из самого себя само Проведение, и впрямь в виде наиболее щедрого дара ниспосланное всему многомиллионному германскому народу.

И главное, более чем бесподобно яркой первопричиной тому, вполне уж возможно, и стал как раз-таки именно страх германской буржуазии пред вовсе-то нисколько не бескровной возможностью повторения русского сценария, только на этот раз именно на немецкой земле.
Вот чего еще только может выйти от одного того действительно большого и до конца весьма полноценно прочувствованного желания досадить пришлому злу при помощи его-то собственных, разве что лишь исключительно местных вволю-то окрылившихся истинно сатанинских сил.

Однако все намерения еще изначально были самыми, что ни на есть, безусловно, хорошими, – вполне вот возможно отчаянно завопит какой-нибудь безрассудный потомственный либерал-утопист.
Ну, что же, действительно, более чем вполне допустимо подумать, что все это было именно так, а никак не иначе.
Однако ведь та исключительно явно бездонная пропасть до чего и впрямь неизменно разверзается промеж двух дальних берегов совершенно различных подходов мышления низов общества и пресловутых деспотичных верхов.
Причем этот действительно немыслимо бездонный провал попросту всецело безмерно всеобъемлющ по всем-то своим формам и проявлениям в плане всей той довольно обыденной и повседневной житейской логики.
А по-иному то и быть пока еще нисколько и близко никак ведь не может!
И это именно так, поскольку в сознании различных социальных групп человеческого общества, в каком-либо ином ключе это могло бы себя еще проявить в одних лишь тех никак не на ночь рассказываемых сказках лучезарно настроенной, литературной и окололитературной братии.

Причем все их родоначальное древо вовсе никак не является хоть сколько-то безупречно аристократическим в некоем доподлинно духовном смысле, а куда скорее было оно во всем донельзя опричным – и разве что несколько так довольно переиначенным в свете и духе всепоглощающего европейского либерализма.
Уж в связи, с чем все эти Герцены, Белинские, Чернышевские и ополчились всем своим до чего резвым кагалом на безликую истину, рвя ее при этом зубами на самые мелкие всевозможные частности.
Об этом еще некогда Чехов до чего только остро же написал:
«- Вот они каковы, макаки… - начал фон Корен, кутаясь в плащ и закрывая глаза. - Ты слышал, она не хотела бы заниматься букашками и козявками, потому что страдает народ. Так судят нашего брата все макаки.
Племя рабское, лукавое, в десяти поколениях запуганное кнутом и кулаком; оно трепещет, умиляется и курит фимиамы только перед насилием, но впусти макаку в свободную область, где ее некому брать за шиворот, там она развертывается и дает себя знать. Посмотри, как она смела на картинных выставках, в музеях, в театрах или когда судит о науке: она топорщится, становится на дыбы, ругается, критикует…»

А ведь именно этак оно и есть буквально при любом раскладе, если уж действительно во всем следовать доводам разума, а не до чего прытко идя наилегчайшим путем попросту доведенных до чувственного экстаза весьма этак, безусловно, прелестных, изысканных чувств…
И куда только от всего этого нам, собственно, деться, раз уж надо бы прямо ведь разом признать, что никогда, в сущности, не было ни малейшей связи между процессами мышления, у всяческих злосчастных любителей сладко позевывая помечтать, вкусно отобедав и простого люда, прозябающего в болоте сущей оскуделости и вопиющей нищеты.

Попросту с жиру беситься свойственно буквально всем, кому его интеллектуальная лень совершенно не дозволяет изыскивать исторические примеры развития общества несколько иным, а не только уж во всем атавистически насильственным путем.
И были ведь те вполне праведные пути-дороги, их надо было только лишь разве что во всем адаптировать, чтобы затем по ним и вправду можно было пойти, оставаясь, однако при этом исключительно на своей родной РОССИЙСКОЙ почве.
И вовсе-то и близко не пытаясь приподнять при всем том столь весьма и весьма существенно именно вверх весь тот невежественный и простоватый народ до своего собственного титанического духовного величия, а только, пожалуй, никак совсем не излишне стараясь вывести в люди самых тех еще отдельных из его представителей.
Попросту вот дав им для этого образование, да и самые действенные бразды правления.

А то совершенно невежественную серую толпу попросту разом захотели приучить, саму-то собою весьма ведь деятельно управлять, а в результате - одно лишь безбрежно короткое время безостановочной чехарды смены некоей той одной беспутной власти всяческой уж наихудшей другой, как и более чем безнадежной и бесчеловечной, кем-либо явно извне привитой дикой анархии…
Ну, а затем практически полное отсутствие всяческого здравого смысла под неким уж соусом будущей безгрешной жизни в обновленном и подкрашенном атеистической идеологией (коммунистическом) раю.
Ну а пока суд да дело, пусть себе нынешнее поколение хоть совсем этак разом с голоду буквально-то все как некогда мамонты вымрет, оно ведь совершенно не более, нежели чем попросту тот еще уголь в топке мировой революции.

Оно должно было в ней, как есть все сгореть ради и впрямь-таки сколь безоговорочного счастья тех столь призрачно надуманных грядущих поколений (существующих в одних лишь мозгах ревностно чтущих свою теорию, чрезмерно же изощренно прямодушных благодетелей всего рода людского).
Им попросту безнадежно весьма утопически показалось, что надо бы столь безмерно исключительно явно еще облагодетельствовать всех тех людей, что непременно будут жить в сущей обители совершенно несбыточных идеалистических фантазий, кои, однако, жили вполне полноценной жизнью в одном том растравленном и всеблагом воображении ярых охотников за неким всеобщим счастьем и благополучием.

Обнищавшая от войн и воровства Россия увязла по самый лоб в зыбучем песке лживых иллюзий, сотканных из сизого дыма, выделяемого сырыми дровами довольно-таки нелепо скроенного, да и весьма как есть многослойного, словно тот еще слоеный пирог, российского либерализма.
Пророки вездесущего будущего счастья вовсе-то никак не стремились облегчить рабочим жизнь, а разве что уж во всем только явно расстарались всячески замусолить и засорить простому люду мозги столь верно зомбирующей их весьма недалекий интеллект пропагандой об их, значится, до чего непомерно великой собственной значимости.

Именно этак и ведут себя сегодня все те, кто сколь непременно желает обчистить лоху карманы путем весьма небезыскусного навешивания ему тяжеленных килограммов совершенно между тем ведь невесомой ушной лапши.
Но то были как раз именно те еще городские труженики, они хоть и грамоту толком вовсе не знали, да только о правах своих, какое-никакое, пусть и самое туманное, представление все же имели.
В то время как крестьянин был от века забит и невежественен, а потому его ничтоже сумняшеся вполне возможно было совсем в бараний рог безо всякого промедления разом скрутить.
Правда был он способен, согнувшись до самой земли вдруг спружинив враз распрямится, да только какой в том вообще был, собственно, смысл, если все силовые рычаги в государстве были вовсе так не в его мозолистых руках.
Да он и расписаться толком за себя никак не умел кроме как, разве что кривым крестиком, зачастую совсем не вскользь обозначавшим его последующий (при большевиках), более чем во всем заранее предопределенный, весьма печальный удел.
А все-таки именно ради этакой босоногой бедноты, насколько это вообще уж известно автору этих строк, и была некогда в великих муках бесчестья сотворена довольно-то незатейливая ВЕЛИКАЯ ОКТЯБРЬСКАЯ революция, которая затем еще целое десятилетие довольно скромно именовалась «Октябрьским переворотом».
Однако на сколь бесчисленных и безымянных крестьянских могилах никто ведь из большевиков крестов, собственно, не поставил, а между тем бывало и такое, что и родным и близким тоже сие было никак и близко-то совсем не по силам.
И уж поневоле они гнили душевно рядом с трупами самых близких им людей, попросту, не будучи в состоянии их хоть сколько-то в сырой земле навеки уж упокоить.
Вот оно то самое великое и безумное счастье с голоду всем разом опухнуть за вполне так естественно немыслимо во всем бесноватую советскую власть!
Осчастливленные ею толпами отправились прямиком в рай, как оно вроде и было положено всем тем, кто сколь много и совершенно безвинно страдал при всей-то своей честной и без всяких обиняков открытой жизни!
Ну, так может, эти «заморенные голодом массы» еще должны были до чего и впрямь слезно отблагодарить господ товарищей за то самое, что те своими палаческими действиями, безусловно, ведь более чем «достойно» обеспечили им вечное блаженство в некоем ином мире?
Причем автор именно в том столь глубоко до самого конца искренне убежден, что когда те комиссары их черную, словно грозовая туча душу Богу на закланье отдали, до тех пор уж живя всю свою жизнь в полном сытом довольствии и благоденствии, они эту самую «благодарность» и получили сполна и сторицей!
Причем никакого достойного, живущего в настоящем, а не десять раз липовом достатке государства, они, в конечном итоге, нисколько не создали.
И это при том, что нынешние капиталисты свои народы вполне вот достойно кормят.
А вот в Америке 19 века немалая часть белого бедного населения, жило фактически на бобах, а то и попросту голодало.
Достаточно вспомнить рассказы О.генри о тех временах.
Причем то же самое происходило буквально везде во всем этом мире.
Но вот когда капитализм выбрался из своих пеленок простые люди стали жить везде совершенно так вовсе совершенно иначе.
Покойный СССР был самым наилучшим образцом нравственного и экономического тупика за всю же довольно ныне длинную историю всего человечества.
А память об наиболее ужасных и неправедных делах этого кровавого режима всенепременно еще поможет всем нам очиститься от липкой грязи прошлых гиблых иллюзий.
Ведь надо так хотя бы уж теперь, раз действительно хоть как-то опомнились, неспешно возводить храмы за упокой души всех тех безвинно убиенных антихристом, изошедшим из ада в этот наш и без того во многом довольно извечно, мучительно жестокий мир.
А Советская власть – это именно тот еще Люцифер в самом омерзительном из всех тех еще лишь только возможных его обликов!

Зло, объявив себя, добром творит чудовищную разруху, и прежде всего - в головах.
И сколь беззаветно извратив все те долгими веками существующие моральные принципы можно было, лишь вздыбить к самым небесам всю ту доселе совершенно так безмятежную темень и ложь.
И вот те бездушно прямолинейные профаны и будут всею своею мелкой и недалекой душою всецело стремиться достичь неких далеких звезд.
Однако уж не черта при этом и близко, не смысля, абсолютно ни в чем кроме разве что своей окаянной и закостенело неистовой веры в грядущие дни светлого будущего для всего того бездумно абстрактно обведенного кружочком безликого человечества.
Ну, а слепые, да и во всем, как политическая сила, нисколько никчемные массы своего народа они попросту раз и навсегда полностью разучились хоть сколько-то примечать в виде неких сугубо отдельных личностей.
А они между тем и вправду подчас, несомненно, нуждаются в самом постепенном и до конца взвешенном и продуманном развитии всех их искренне задушевных, а вовсе так никак не выпуклых и вычурно выпяченных, человеческих качеств.
Светлой души прямодушные и прямолинейные идеалисты будут истово и безудержно петь самим-то себе столь глубокомысленные восторженные дифирамбы по поводу именно уж всеобщего великого подвига масс, сделавшего их державу бравой, всепобеждающе развитой и несокрушимо сильной.
Однако саму ту черную как сажа правду о цене всех тех достигнутых великих свершений и достижений они всенепременно твердою рукой сурово упрячут куда-то более чем надежнейше именно так разве что под сукно.
Все сталинские преступные деяния были попросту, как то оказывается, совершенно уж всем нам жизненно необходимы для максимально быстрого индустриального развития страны, вот и весь сказ.
Ну, а все те люди, безвинно погибшие на великих стройках (а проще говоря, помойках) социализма, они-то разве что весьма и весьма довольно несущественные жертвы временных трудностей, переживаемых страной во время того столь, безусловно, вполне этак до конца оправданного и необходимого перехода бывшей аграрной страны на некие новые индустриальные рельсы.
Однако вот шпалами той железной дороги более чем беспрестанно до чего и впрямь верно служили как раз же скелеты несправедливо осужденных, а затем и загнувшихся на тех нисколько ранее и не бывалых (по их объемам) лесосплавах.
Причем еще и гнили те бревна по берегам рек, раз никакой хозяйской руки более вовсе не было, а значит и ущерба никто и близко тогда нисколько не чувствовал…
Для единственного в стране «свободного человека» главное было не прибыль, а убыль весьма же ненадежного населения в самые отдаленные края, а еще лучше - и вообще на тот свет, и так-то оно было явно ведь весьма только надежнее…
Причем убыль эта носила совершенно необратимый, можно даже сказать, многовековой (в грядущем) отрицательный характер…
Все ее последствия явно еще будут столетиями негативно сказываться на всем общественном и экономическом укладе страны.
Все трудности постперестроечного периода выросли совсем не на голом месте – корни их в истовом разбазаривании всех тех общенациональных ресурсов, причем как в сталинскую, да точно так и в брежневскую эпоху.
В старые времена жизнь была построена на самобытном житейском разуме и православной вере, а не на тех издали завезенных лживых и бесноватых теориях.

И есть вот еще и та довольно-то весьма значительная разница между пшеницей, которая каждый год вырастает совершенно новая, и величественными кедрами, которые вовсе не каждый век на ту же высоту вновь вот свои колючие ветви к самому верху возносят.

Причем всеми уж теми до чего и впрямь столь непоправимо некогда свершенными великими историческими ошибками мы вполне этак явно полностью обязаны именно тому самому незабвенному Владимиру Ильичу…
Раз это он и привел весь свой народ, как Иван Сусанин поляков, в гиблое болото эпохального векового кризиса, коий и останется еще же в памяти поколений на многие века именно в качестве самого так сурового назидания всем тем грядущим потомкам.
Причем капитализм в России был да зачах на корню, а между тем сегодняшняя Россия могла бы жить ничуть не хуже Японии, если бы ее, конечно, не увели в сторону с действительно верного исторического маршрута в серую мглу новоявленного большевистского средневековья.
Господин Ульянов протянул вдаль руку, а все страна потом чуть ли ноги с голода не протянула…
И давно уж, кстати, пора бы сделать именно так, дабы далее Ильич свою вдаль простертую руку более так никогда и нигде вовсе уж не протягивал.
Со всех центральных площадей российских городов должны быть напрочь сметены все эти заводским способом наскоро варварски наштампованные статуи.
Правда, кто-то, конечно, скажет, что это вовсе не сам Ильич был столь доподлинно во всем виноват – блекло светлую идейку, мол, вовсе не он, а его ужасный последователь и новоявленный узурпатор Сталин донельзя еще затем извратил чуть ли не до полной ее неузнаваемости, однако все это не более чем досужие домыслы.

Поскольку еще уж с самого так начала своего злосчастного глумления над Россией большевики-ленинцы повели себя во всем ведь ни с чем несравнимо хуже любых монгольских ханов-завоевателей.
Вот он самый донельзя конкретный пример их палаческих действий.
Пишет писатель Алексеев в своей книге «Крамола»
«— Большевики применили систему заложников! Бесчеловечный прием!
— Замолчи, иуда! — оборвал Бартов. — От хорошей жизни применили! Республика на грани смерти!..»

Как говорится, если уж республика на грани своей «безвременной кончины» ведет себя этаким совершенно во всем исключительно бесчеловечным образом, коему попросту нет никого названия во всем человеческом языке, то каковой это именно при ней непременно так, в конце концов, еще окажется жизнь, пусть даже и для самых послушных ее граждан?
Зачинателем всего этого зверства был как раз-таки именно тот всем ведь вовсе никак небезызвестный картавый ирод рода людского.
Вот как в самых-то живых, попросту надо сказать, безукоризненно жизненных красках его некогда весьма выразительно описал большой писатель Куприн, и надо бы сразу заметить, что он нисколько не был одним из тех, кто тут же сбежал из России, как только там повеял первый ветер неимоверно пламенной революции.
Его маленький рассказ «Ленин. Моментальная фотография» - яркая иллюстрация ко всему тому чудовищному балу сатаны!
«В сущности, - подумал я, - этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же - нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том - подумайте! - камень, в силу какого-то волшебства - мыслящий!
Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая – уничтожаю».

И ведь до сих самых пор этот раз и навсегда проклятый в грядущих веках «камень» так уж и возвышается над центральными улицами многих городов бывшего Советского Союза.
А между тем именно на ЕГО постаментах и должны быть, в сущности, так установлены величественные монументы, ярко живописующие все то беспросветно несветлое прошлое, стоившие жизни и здоровья всем тем совершенно неисчислимым жертвам бесовской и антипролетарской революции!
Причем памятники эти должны быть самыми что ни на есть различными, учитывая как местный колорит, да так и события, имевшие место именно в этом, собственно, городе.
Однако по прошествии многих лет все то неимоверное нагромождение «временных трудностей» можно более чем первостатейно рассматривать как нечто сугубо понятное и легко объяснимое из-за всеобщего именно этак, а никак не иначе сложившегося во всем этом мире положения вещей.
Ну, а оно и по сей день явно ни в чем и близко совершенно так вовсе не переменилось.
Мы бедны, потому что враги наши не дремлют, они нам все время палки в колеса вставляют, а мы должны в первую очередь укреплять державные интересы, ну а все личное - оно только разве что когда-нибудь разве что некогда потом…
Однако же американская империя вовсе-то совсем и близко не заботящаяся обо всяком личном благосостоянии своих граждан, между тем, несомненно, при этом умудряется обеспечить абсолютное большинство из их числа всем тем им жизненно необходимым для самой что ни на есть действительно уж нормальной человеческой жизни.
Ну а великие достижения в определенных областях общую жизнь совершенно не украшают, а лишь всемерно подчеркивают ту самую столь ведь горькую утрату всего того, чего страна могла бы достигнуть, если бы никак не застряла она всем своим великим умом в безнадежном, как смерть всяческого житейского ума, коммунистическом кювете.
О все эти великие успехи в освоении космоса да и вовсе-то никак не глубокомысленного начала атомного века…
…а между тем совершенно бестолковое, если не сказать безголовое руководство попросту ведь яростно выковало ядерный меч и отправило человека в космос лишь потому, что именно в этом и заключались его собственные сугубо так имперские приоритеты.
В то самое время, как все, что вообще тогда с какого-либо бока более чем принципиально касалось доподлинно же житейского обустройства всякой той простой человеческой жизни…
Нет как раз-таки именно тут все, как всегда, было вовсе и близко нисколько ни с того конца исключительно ведь бестолково и бесплодно творимо, ну а потом еще и через сплошные тернии к звездам разом ведомо…
Причем сколь ведь многие, так до сих пор и не возьмут себе в толк, чего это именно вообще приключилось с их великой державой, а она между тем буквально сопрела в могучих объятьях более чем неистощимого на выдумку идеологического маразма.
Он беспрестанно гудел во все медные трубы о некоем общенародном благе, однако при этом, безусловно, так он пекся разве что лишь о своих больших государственных интересах, совершенно пренебрегая народными массами, словно же пеной морской.
Они ведь для него были ни чем иным, нежели чем гужевым средством к более-менее посильному достижению неких исключительно абстрактных возвышенных целей.
Ну, а восприемники этих фанатично преданных идее товарищей попросту никак не верили вовсе-то совсем ни во что, кроме именно так в свое собственное весьма неуемное дикое проворство…
Они же планировали только лишь одну свою до чего безбедную жизнь, а простые люди для них превратились в литеры заглавных букв, а потому и слова из них складывались вовсе вот совсем никак неразборчивые, зато во всем до конца деятельно упорядоченные и неукоснительно беспрекословные ко всему своему совершенно незамедлительному прямому исполнению.
Причем этот самый коммунистический маразм имел самый строжайший внутренний смысл, да и был он к тому же более чем и впрямь неукротим и упрям.
Раз вот никак в нем и близко не было никакого обычного бессердечия, поскольку был он вообще вне всяких рамок всего того исконно, собственно, человеческого.
Причем наиболее главным в нем было как раз-таки то сколь беспросветно безнравственное вытеснение собой всего того прежнего, с чьей-либо бесовской точки зрения исключительно полностью разве что всецело меркантильного…
Лютую смерть, всему прошлому яростно неся, все то будто бы новое было одним лишь восстановлением давно ныне минувшего, только лишь в новой пролетарской, а не царской, оболочке.
Большевики чисто внешне изменили все реалии окружающей жизни неестественно вывернув все ее житейские постулаты к чему-либо именно так для себя столь сообразно истинно наилучшему, но при этом, оставив огромные народные массы в еще большей, чем то было некогда ранее нищете.
Ими была провозглашена борьба как средство достижения цели, а люди стали слепым орудием - кирками и лопатами, которым следовало скромно гордиться, что им было предоставлено этакое право послужить же во имя построения светлых дней грядущего, более чем безмерно явно так иного мироздания.
Причем во имя полного единства духа и отсутствия всяких там ненужных вопросов народные массы были попросту отныне разом обезглавлены, а не только во всем оболванены всеми теми вычурно прекрасными сказочными бреднями.
Не просто так бедность, а вопиющая нищета и голод стали самым обыденным явлением той не столь и стародавней сталинской поры.
А то еще и возводилось в принцип всяческого праведного общественного бытия, ведь это как раз данным путем и достигалось то наиболее главное, во имя чего и существовал тот самый столь невообразимый хаос идеологически безрассудного упоения всем тем уж своим до чего исключительно передовым во всем этом мире социалистическим строем.
Человек должен был безотчетно верить, а не рассуждать логически, и дабы раз и навсегда отбить у него всякую к тому охоту, его и морили голодом, а всякого, кто все-таки пытался самостоятельно думать, незамедлительно клеймили как заклятого врага всего того великого советского народа.
И это действительно тогда более чем полноценно работало, раз уж и образованные люди, безвинно отбывавшие чрезвычайно долгие и впрямь-таки бессмысленно чудовищные сроки в безутешно невыносимых условиях сталинского ГУЛАГа…
Разве не было все их тогдашнее мышление куда поболее, нежели чем-либо еще, безусловно-то, беспрестанно занято крайне привязчивыми мыслями о еде и тепле?
Причем именно за этим их и отправили за колючую проволоку, обложив данью ежедневной нормы, псами с нечеловеческими лицами или с собачьими (изрыгающими злобное рычание) мордами.

А если в полный голос заговорить обо всем том честном народе, то, несмотря на всю его хватку и весьма зоркий взгляд на все, что вообще беспрестанно происходит в стране, - никуда он сам по себе никогда не пойдет, без того поводыря, коим, собственно, и должна была быть вся высокая духом интеллигенция.
Автор, имеет в виду истинный путь разума, а вовсе не бешенство, безрассудно крушащее все вокруг, до чего уж, значится, смогут еще дотянуться чьи-то более чем нечестивые руки.
Истинный мозг нации, конечно, вот не ведет буквально каждого из людей в отдельности за ручку по сколь длинному пути его жизни, а фактически все необразованное население страны в некоем до чего и впрямь общем аспекте всего бытия - через школу, армию и место работы.

Именно там и должна была столь основательно проявляться в более чем самом естественном виде, а вовсе никак не в некоем надуманном, фальшиво-патетическом ключе, вся та вящая забота о том простом и никак ни с какой стороны нисколько необразованном человеке.
Такие люди, они ведь, даже будучи всем на свете полностью довольными и вполне вдоволь сытыми, более чем неизбежно исключительно равнодушно пассивны и почти, в сущности, невосприимчивы к любым позитивным изменениям в духовной сфере.

А чего вообще от них, собственно, можно было еще ожидать, коли они разве что только и могут прийти в сущее неистовство из-за сколь тяжкой ноши их сущей униженности и нищеты?
Ну, а все, что касаемо тонкой духовной сферы, их сознание воспринимает исключительно вскользь и безо всякого глубоко осознанного восхищения, как правило, свойственного людям широко образованным, да и вполне грамотным в плане настоящего понимания всех аспектов искусства, а не одной его сугубо внешней, пусть и тоже, между тем, весьма отрадной формы.
Их никак вовсе нисколько не интересует вся та сокрытая, глубоко моральная суть?
Нет, то уж вовсе и близко не так, но у них попросту совершенно нет никаких инструментов во всем их простоватом и неразвитом сознании, чтобы хоть сколько-то глубоко анализировать и вполне разумно сопоставлять.
Причем, прежде чем столь бестолково, слезно и осатанело кричать народу о самом так, как оказывается, исключительно бесцеремонном ущемлении всех его будто бы всецело незыблемо исконных прав, следовало бы для начала еще приучить массы их хоть как-либо вообще вполне осознанно и детально действительно понимать.
Поскольку как-либо иначе без их столь доподлинно настоящего понимания весь народ только и всего, что всенепременно отыщет себе нового царя, а человеческих прав у него от всего этого вовсе так ровным счетом никак не прибавится.
И разве он о них и сегодня хоть чего-либо, собственно, как-либо ведает?
Да, это так, российские обыватели и по сей день зачастую пребывают в самом полнейшем неведении относительно всего того, что с какого-либо бока действительно уж касается соблюдения всех их человеческих прав, да и всего их людского достоинства явно вот тоже в придачу.
Однако попросту вовсе не было никого, кто бы их в этом вопросе столь и впрямь незатейливо, собственно, так когда-либо еще вообще просвещал.
Как раз уж с точностью до наоборот, в школе, в казарме, да и в институте всегда более чем безупречно существовала система, сколь во многом подобная крепостническому рабству и она, кстати, в принципе беспрепятственно процветает и по сию самую пору.

И это одно исключительно лишь то еще молодое поколение и можно ведь будет действительно явно попытаться перевоспитать в несколько ином, собственно, духе.
Но это вовсе не может кому-либо быть уж и впрямь весьма бестолково развязно навязано, а всего-то лишь довольно скромно предложено и непременно вот в виде абсолютно свободного выбора.
Нечто подобное когда-то было столь до чего только вполне успешно осуществлено самыми первыми проповедниками христианства посреди детей язычников.
Разве воскресный день, став выходным, не облегчил все те до чего невыносимо тяжкие тяготы простого народа?

Ну, а все те совершенно бессмысленные попытки российской интеллигенции посеять семена европейского либерализма на великодержавной почве мелкокняжеской Руси, были порою чрезмерно грубы, однобоки, а главное, еще и бескрайне далеки от всей той вполне реальной помощи, в которой Россия в те времена хоть сколько-то действительно и вправду нуждалась.
Тогдашняя интеллигенция, в принципе, могла бы бить во все колокола по поводу сущей безграмотности российского народа.
Да только ведь те самые массовые походы студентов в деревню начались-то как раз-таки никак не ранее самого доподлинно истинно векового укоренения бесовской советской власти.
А вот само уж, как оно есть, угнетение бедноты привилегированными классами ликвидировать, на наш сегодняшний день было бы, абсолютно никак попросту и невозможно, поскольку оно имеет слишком глубокие психологические и социальные корни.
Так как зиждется оно в самой глубине души бедняка, уж во всем явственно проистекая от сколь вполне прямой и самой безысходной его зависимости (в экономическом смысле) от буквально всякого работодателя, или еще пуще, хозяина.
А чего, собственно, вообще остается тому, кто беден и попросту должен для своего пропитания работать «на дядю», кроме как совершенно ведь втихомолку надеяться, что этот самый власть имущий начальничек будет с ним добр, мудр и вполне справедлив?
Однако власть совершенно всякого постепенно развращает, так что подобные исподволь ласкающие души надежды зачастую сами себя ни в чем никак вовсе-то не оправдывают.
А все же куда только весьма значительно лучше управится с делами именно тот, кто вполне твердо знает каждого своего работника прямо в лицо, а потому он и в курсе всех его достоинств и недостатков.
А именно потому и сможет он выслушать все его жалобы на те или иные уж зачастую повседневно встречающиеся в процессе его работы трудности и беды.

Ну, а тот, кто безвылазно сидит у себя в высоком кабинете и если чем вот вообще, собственно, и занят, так это разве что одной лишь бессмысленной и тупой волокитой, а также весьма пространной возней со всякого рода круговоротом всевозможных директив и бесконечных резолюций…
Нет, уж он-то как раз для такого дела, ну, нисколько совсем не сгодится.
А как это было бы ему без них еще вообще обойтись?
Когда без сколь суровой подотчетности во всех своих действиях нельзя было буквально и шагу нигде надежно ступить?
И кстати, сам по себе необъятный бюрократический аппарат являлся как раз-таки той самой крайне до конца во всем необходимой опорой для сущего становления и процветания государства извечных беспрестанных обещаний.
И именно этак оно тогда и было, раз то самое советское царство-государство по всей своей нелепой форме было всегдашне полностью организовано только ведь в виде некоего шагающего экскаватора, где то, что наверху, оно вполне уж естественно именно человек, а все остальные - одна лишь липкая грязь под его кирзовыми сапогами.
Ее бы только разве что утрамбовать, и вот тогда светлое будущее на целое грядущее тысячелетие для некоей относительно малой кучки большевистских олигархов было бы тем самым весьма надежно более чем безотлагательно, затем во всем обеспечено.
Ну, а суровая подотчетность – это ведь то же безупречно верное и действенное средство утрамбовки человеческой массы в некий единый организм с одним за все безнадежно и бездарно ответственным партийным «мозговым центром».
Вот как пишет об этом истинно достойный писатель Василий Гроссман в его книге-исповеди «Жизнь и судьба».
«Централизация задушила! Изобретатель предложил директору выпускать полторы тысячи деталей вместо двухсот, директор его погнал в шею: план-то он выполняет в весовом выражении, так спокойней. И если у него остановится вся работа, а недостающий материал можно купить на базаре за тридцатку, он лучше потерпит убыток в два миллиона, но не рискнет купить материал на тридцатку».

Вот от этого как раз и вся та чудовищная скованность - отсутствие всяческой хозяйственной инициативы, а как следствие этого полнейший бедлам и сущее разорение.
Ну а кроме всего прочего в условиях революции рабочий, а тем паче крестьянин, всего-то, что меняет одно свое старое ярмо на некое другое, что сколь явно еще окажется вовсе так совсем-совсем никак ему не на пользу.
Новые хозяева жизни – попросту вообще не смогут оказаться хоть как-то получше, да и значительно и впрямь честнее всех тех отныне разом вот бывших и прежних.
И это именно так, уж исходя из того совершенно незатейливого факта, что вся в стране власть досталась им слишком необоснованно дешево, а также и более чем беззаконно, а посему, дабы надежно укрепить свои жизненные позиции, комиссарам и вправду потребовалось ликвидировать всех видимых да и невидимых даже их острому глазу врагов.

А как вообще то могло быть иначе, коли новые веяния попросту ведь перевернули вверх дном буквально-то весь тот от века еще прочно устоявшийся менталитет, зашвырнув на самый верхний этаж общественной пирамиды бывалых подпольщиков все сколь неизменно надменно видящих в одних лишь исключительно черно-белых тонах.
И уж они-то буквально всю общественную жизнь и начали разом мерить этакими столь подспудно почерпнутыми из их личного жизненного опыта, донельзя ведь, прямо надо сказать, более чем мрачными мерками.
А иначе и быть оно никак не могло, поскольку никто не сумеет выйти за рамки прежнего полностью вот давно им обжитого бытия.

Им всем был попросту, несомненно, нужен этот их новоиспеченный, «идеологически подкованный» революционный быт, чтобы уж, ясное дело, загнать массы в некое идейное, идеалистическое ярмо, а именно так посему они его на них столь всемогуще разом примерили…
Им и вправду нечто подобное было исключительно весьма уж жизненно необходимо, дабы враз не упасть и не ударить в грязь лицом, да и оставаться при этом на самой вершине своего совершенно донельзя неправого могущества.
Причем под теми самыми новоявленными переменами подразумевалось как раз то самое бездумное и силовое выворачивание буквально всего и вся, безусловно, довольно-то безукоризненно и впрямь же именно совсем наизнанку…
И нечто подобное большевикам потому ведь и было более чем неотъемлемо жизненно надобно, раз им всегдашне было дано тем еще самым верным же нюхом сколь прозорливо почувствовать всю ту явно надвигающуюся на них ту еще самую неминуемую беду…
Поскольку им было полностью вовсе ведь небезосновательно ясно, что довольно-то вскоре весьма значительная часть общества безо всякой в том тени сомнения явно окажется, еще действительно способна проявить себя исключительно во всем полноценным и ярым врагом тех нежданных, а зачастую и более чем нежеланных для него всецело катастрофических перемен.
А между тем, столь откровенно и чистосердечно пахнув в сторону людей гнилым душком потного плебейского энтузиазма можно было их еще до чего спешно вооружить всецело против их бывших отчаянно «зверских» угнетателей.
А все, потому что обмануть людей ничуточки не прожженных в больших политических интригах было ведь делом сколь и впрямь явно нисколько не хитрым.
Да только полностью, в конце концов, осознав весь обман, те непременно бы воссияли, подняв же на вилы всех своих прежних буквально-то вчерашних кумиров, столь беззастенчиво объегоривших простой народ досужими байками про скорый рай на этой исконно грешной земле.
И именно ради предотвращения любых, вполне уж и вправду еще возможных мятежей, собственно, и нужно было, чтобы все боялись исключительно всех и не доверяли бы, в сущности, вовсе ведь никому, а даже, в частности, порой и самим-то себе.

А также являлось весьма существенным и крайне необходимым делом наладить систему тотального контроля, дабы все следили за всеми и совсем никому не могли бы доверить секрет, так или иначе связанный с политикой, и тот не стал бы вскоре известен тем самым совершенно бескомпромиссным и компетентным органам.
Ну, а самое немыслимое расширение штата всех этих пресловутых органов чувств сталинской власти, в свою очередь, отвлекало от производственных мощностей людей, нынче-то занимавшихся исключительно иным, куда более праведным делом, и надо бы прямо заметить «значительно во всем более полезным», а именно всенепременным отлавливанием отлично скрывающих свою вражью сущность «врагов народа».
И эти-то злющие враги, непонятно вообще, какого народа, как правило, были людьми во всем самостоятельно мыслящими, да и всецело полезными обществу, и без них ему, кстати, жить стало намного трудней и куда, несомненно, во всем столь несветло всецело безрадостней.
Причем постепенно, как ради должной отчетности, да так и во имя самого ревностного поощрения сверху, все эти местные словоохотливые следственные органы стали тех недругов Советской власти попросту весьма деятельно из длинного рукава извлекать, а также и всевозможнейшие заговоры из глубин всего своего нечистого нутра буквально с чистого листа беззастенчиво измышлять.

Ну, а центральной власти все это было, конечно, и вправду полностью так во всем удобно, ведь чем только поболее было навеяно великого страха, тем лишь ей самой было явно значительно поспокойнее, да и во всем совершенно необъятно раздольней.
А также имелся и тот сколь, несомненно, важнейший аспект, в сущности, и приведший к самой что ни на есть более чем разнузданной необходимости «раздувания мехов» великого террора.

НКВД стало довольно самостоятельной структурой, способной вершить суд не только над судьбами людей, попавших в ее сети, но и на полную катушку всей своей разросшейся плотью явно вот вовсю стремились ее руководители заполучить и всякий дополнительный человеческий материал ради его последующего усвоения в недрах северных широт.

Поскольку это более чем, безусловно, давало возможность этой бесовской организации безмерно расширить свое «правое дело», а между тем всякий на ходу разбухающий бюрократический аппарат лишь о том и мечтает, как бы это его кипучая деятельность, процветала бы, затем значительно шире и всерьез уж охватывала самые дальние, буквально-то заоблачные горизонты.

Ну, а ВЕЛИКОМУ вождю все это было только лишь на руку - он ведь именно для того и выкармливал своих извечно голодных шакалов, дабы они за ним его добычу всласть доедали до самых уж белых косточек ее при этом обгладывая.
Как политик Сталин шагал по необъятным просторам страны, волоча за собой дохлую коммунистическую клячу, а дутый энтузиазм в подобного рода делах и вправду неизменно являлся наилучшим подспорьем для успеха в подлом одурачивании максимального количества и без того слишком доверчивого народа.
Этот ирод рода людского более чем беззастенчиво выплясывал чечетку по сердцам своих сограждан, и его наиболее величайшей гордостью была та самая исключительно ведь несомненная переполненность их сердец истовой любовью к нему, их безжалостному поработителю и безмерно злобному угнетателю.
Резкое усиление террора было также еще совершенно неразрывно связанно и с тем весьма уж крайне во всем немаловажным обстоятельством, что чем круче вираж тайной хитрости, всецело доказывающей, что все у нас, как всегда, хорошо, в явный противовес всей той реально существующей невзрачной действительности…

Тем только более и более должен был во всем беспрестанно усиливаться процесс подавления народного гнева, причем задолго ведь до того, как он вообще бы еще сумел набрать нужные обороты для того, чтобы с грохотом, затем вырваться куда-либо, значит, наружу.
Ну, а кроме того, и все те исключительно преступно враждебные интриги в высших сферах советского государственного аппарата только тогда лишь и можно было самым так надлежащим образом вполне полноценно действительно предотвратить…
Нет уж чего-либо подобного можно было добиться только-то разве что выделив из всей общей когорты одного же того наиболее великого солнцеподобного вождя.
И именно поэтому всякая совершенно кощунственная попытка его переизбрания, как и любого иного насильственного его увода от более чем беспрестанно бурлящего горнила политической власти, явно бы еще выглядела именно как самое вопиющее и неописуемое святотатство.
Ну а вследствие того и было бы нечто подобное тому самым же исключительно ведь неимоверно дерзновенным покушением на все давным-давно устоявшееся устои новоявленного пролетарского строя.
Сергей Снегов в своих «Норильских рассказах» пишет об этом так:
«- Поэтому нового-то своего обряжаете чуть ли не в божество: и гений человечества, и отец родной, и спасибо за счастливую жизнь, и вождь народов всего мира… Нет, брат Виктор, если у кого и есть сейчас эсеровское понимание личности, так у вас. Взяли, взяли вы наш старый культ вождя да в такую руководительскую религию раздули - даже мы руками разводим».

И было ведь отчего!
Никто из тех, яростно подготавливавших почву для грядущей революции, не мог себе и вообразить, что ее прямые последствия в своем так конечном своем итоге явно же приведут именно к появлению этакого кровавого деспота, каковым, в конце концов, и предстал уголовник Коба на самом-то пике в целом довольно незначительного государственного переворота.

Прежняя опричная держава со всеми ее устоями и традициями, безусловно, осталась практически на точно том своем более чем ведь вполне естественном месте, переменились одни лишь лица, а вовсе не ее всегдашняя демоническая суть.
Но ничего при этом существенного вовсе вот никак нисколько не переменилось, кроме как разве и впрямь чего-либо одного, а именно как раз того самого, что все рычаги былого узурпаторства были вновь приведены в полнейшее взаимодействие с той самой широчайшей, карающей государевой дланью.
Ну, а само по себе событие октябрьского переворота только впоследствии было прозвано великим именем общемирового грабежа, поскольку главной ее цели во всем том вселенском масштабе добиться тогда уж, так и не удалось.
А значит, и надо было весьма ведь всерьез и надолго явно этак отныне обустраиваться на всей-то довольно немалой, наскоро до чего верно отхваченной большевистской бульдожьей хваткой совершенно так необъятнейшей российской территории.
Из чего, собственно, и следует сделать тот самый вполне же столь закономерный вывод о том, что эдакое государство, попросту должно было быть полностью и начисто отсечено от всей той остальной человеческой цивилизации.
Ну, а затем тяжкой пятой террора всецело прижато к изрядно ведь лакированному коммунистическому ногтю.
И все это было сколь весьма и весьма прагматично осуществлено только лишь ради того дабы далее никто и помыслить не смел о том, чтобы и впрямь еще ненароком вернулись все те прежние, безбрежно безыдейные времена, на тот момент навеки ныне канувшего в лету 19-го столетия.
Так что как оно, собственно, вообще ведь выходит, в большую политику исключительно супротив их воли и всякого знания о том действительно оказались вовлечены лица, о ней и близко вовсе-то нисколько и не помышлявшие.
И никакая слепая преданность идее не могла уж при этом, собственно, стать истинной панацеей от всех тех еще возможных бед, так как эта дурная и дутая фикция более чем безостановочно видоизменялась, а посему малообразованный человек, чтобы хоть как-то выжить, и должен был стать бесхребетной и безынициативной единицей большого общественного механизма.
И именно этак оно и было!
Однако при этом то самое полное буквально со всем и вся бездумное согласие всецело ожидалось от одних лишь без году неделя получивших из рук большевиков «свободу и равенство» пролетариев, ну, а от любого представителя «народной власти» всенепременно требовалось согласие взвешенное и обдуманное, да и идейно полностью обоснованное.
А ко всему прочему экономические рычаги такого государства были настолько безнадежно слабы, что потихоньку вполне уж всерьез стала насущной самая вот прямая надобность в безумном, как и сама та эпоха, великом множестве бесправных каторжников.
То есть, действительно возникла нужда в самом-то несметном числе рабов, которые будут безостановочно трудиться, почти так без всякого отдыха, получая при этом за это очень даже бедную калориями баланду, а иначе страна со столь явно неудобоваримым для всякой человеческой психологии режимом хозяйствования довольно уж вскоре бы оказалась полнейшим явным банкротом.
А из кого их было, собственно, еще набирать, чтобы разом затем загнать их всех за Можай?
Ясное дело, из кого, из всех тех совершенно уж бесчисленных, словно звезды на небе, классовых врагов, сомневающихся, подозрительных, а также еще и тех, на кого «добрые» люди в письменном виде более чем безапелляционно подчас именно что анонимно укажут.
Да и первозданный дивный лес валили вовсе не во имя исключительно нелепого освоения доселе девственной целины, а только уж ради того, чтобы именно его вот затем и продать тем самым проклятым капиталистам, дабы хоть сколько-то поддержать вечно падающие штаны более чем неизменно шаткой социалистической экономики.
Россия стала экспортировать в другие страны свои природные богатства, а при царе она вывозила зерно, снятое с одних и тех посевных площадей, безо всякой существенной необходимости расчистки новых земельных участков.
А тут уж все разом должны были отправиться нараспашку первозданной целины, будто бы и впрямь народу непомерно исключительно больше разом стало, а потому и никак не иначе, а снятого с тех прежних гектаров урожая на всех прокормиться, далее никак не могло отныне так попросту хоть сколько-то ведь значит хватить.
А может, все дело тут было только лишь в том, что при этаком крайне плохом хозяйствовании, чтобы своим не дать с голоду помереть, куда ведь там при подобном раскладе каких-либо чужих вдоволь накормить, там, где ранее всегда запросто хватало самого мелкого пятачка земли, теперь-то была нужда в целом колхозном поле?
Да и то с трудом ведь хватало!
А почему?
Да только потому, что работая, на чужого дядю, которому попросту разом неизвестно с чего захотелось на чужом горбу в рай сходу ведь безо всякого промедления въехать, много же сил действительно вкладывать абсолютно никто и никак и близко-то совершенно не станет.
Колхозник, он всегда более чем безотрадно работал, только лишь через силу, а кроме того, до чего многих настоящих трудолюбивых работников от родной-то земли, куда подалее на верную смерть в Сибирь более чем безвременно тогда отселили…
А если кого тогда и оставили, так и те тоже быстро ведь про весь свой прежний труд начисто враз позабыли.
Вячеслав Леонидович Кондратьев, «Искупить кровью»:
«- Была у меня своя землица, холил ее, ублажал, кажинный камешек с нее убирал, навозу завозил сколько можно. Вот она и родила, матушка. Ну, и изба была справная, сам каждое бревнышко обтесал, к другому пригнал… И что? Из этого дома родного меня к такой-то матери… А какой я был кулак, просто хозяин справный… Обидели меня? Конечно. Вроде бы эта обида должна мне мешать воевать, однако воюю…
- Меня оставили, но я сразу в счетоводы пошел. Не на своей земле - что за работа, - сказал Мачихин и сплюнул».

Село попросту разом лишили всех его более чем для него естественных органов чувств, дабы столь непременно еще избежать всяческих дальнейших с ним контрреволюционных осложнений и крайне неблаговидных мятежных неприятностей.
Но и городу тоже тогда, в те самые сколь червиво черствые времена, действительно так еще порядком тоже досталось.
Раз той самой почти поголовной ликвидации (часто физической) праведного сельского люда было явно нисколько и близко никак недостаточно и вот дабы посильно и совершенно беспрецедентно выкупить из ломбарда экономического краха всю свою управленческую тупость и лень, большевики и придумали всеобщий невообразимый энтузиазм нисколько нескончаемого строительства светлейших дней и ночей.
Уж того самого сказочного бытия - вожделенного коммунистического завтра, коему попросту вовсе никогда не было суждено стать обыденным и тем еще самым повседневным сегодня.
И вот в самой прямой связи со всем тем, выше уж столь искрометно подробно изложенным, самая так неотложная работа в СССР и впрямь закипела в виде огромного всесильно внушаемого извне энтузиазма, правда, с крайне низким, если не сказать ничтожным, итоговым КПД.

И все это было именно так, а никак ведь право же не иначе!
Восторженность в восприятии прошлых советских времен - она ведь от убогости их самого вот вполне естественного продолжения…
Когда-нибудь идеологическое нутро должно было окончательно выгнить, но сами принципы строительства чего-либо нисколько, по всей своей сути вовсе ведь и поныне, незыблемы и неизменны.
Все пертурбации российского бытия - только лишь от одного преобразования общественных отношений в некие иные рамки, а их костяк между тем так и остался совершенно так в точности тем же еще со времен стародавнего средневекового феодализма.
Причем советские времена – это тот самый безусловный откат в весьма далекое прошлое под видом построения мнимого светлого будущего.

А потому абстрактно провозглашенное право на труд в Советском Союзе и стало безликим правом ничтожного раба, поскольку человек был попросту начисто лишен каких-либо иных (не показных) социальных прав и прежде всего всегда ранее с грехом пополам существовавшей свободы организованного протеста супротив непосильных условий труда, скажем, на производстве чугуна и стали.
Людей там калечилось и гибло уйма, а все их совместные усилия уходили только лишь на то, чтобы вполне этак явно бескомпромиссно достойно выковать меч, действительно более чем БЕЗУПРЕЧНО способный на деле защитить «великие социалистические завоевания».
И как бы это странно ни прозвучало, а все ж таки в дореволюционной России забастовщиков вовсе ведь массово не ссылали и не расстреливали на месте, как это довольно-то частенько случалось во времена становления Советской власти.
За саботаж без долгих разговоров ставили к стенке, а это ведь точно та же забастовка, только разве что разом переименованная большевиками в некое иное, пожалуй, значительно худшее преступление против новой власти, нежели чем при царе было бы убийство его сатрапов - жандармов.
За такие дела революционеров при царе приговаривали по суду после длительного и весьма тщательного следственного разбирательства, ну, а рабочего, отошедшего от станка из-за голодного обморока, ожидала пуля в висок, безо всяких долгих прений и дискуссий.
- «Раз спит гад, значит, от работы отлынивает!»

И это вовсе не пустые слова, раз за ними в полный рост стоят вполне ведь конкретные люди, что были расстреляны, а также их изголодавшиеся или умершие в нищете семьи, а бывало и того только хуже…
Автор в том абсолютно уверен, что некоторая часть сегодняшних озверелых уголовников - это же и есть потомки тех самых людей, что были некогда всею силой красного знамени беспардонно сброшены в эту страшную бездну социального зла.
Предки этих зверей в человеческом облике были сколь, безусловно, честными тружениками, являвшими собой наиболее наилучшую часть от всего пролетариата, раз вовсе не были они теми бесправными рабами, которые были совершенно безропотно готовы впрямь-таки без отдыха вкалывать за те самые более чем жалкие гроши.
А вот и явное подтверждение этих слов от сына века, видевшего все происходящее своими собственными глазами, а не услышавшего все это посредством чужих «лживых» россказней.
Сергей Снегов, «Норильские Рассказы»:
«После великого раскулачивания дети расстрелянных либо ссыльных отцов… Куда им деться?
На всех жизненных дорогах - красные огни. Можете поверить, я эту бражку-лейку хорошо знаю. Вся молодежь "воров в законе" из таких: единственный им путь - в бандиты.
- Среди ваших тоже хватает кулацких сынков.
- Даже больше. Блатной мир - социальные отходы революционных переворотов».

Вот так, на радость кремлевскому бандиту, в стране разбойников видимо-невидимо тогда поразвелось, а стало быть, народ и льнул к центральной власти в поисках защиты от всего их сколь уж чудовищного произвола.
Никто ведь, однако, при этом вовсе не говорит, что, мол, до революции все, значит, обстояло до чего только чисто да гладко - кривого и без безбожных врагов мира и спокойствия большевиков всегда на Руси уж издревле так хватало.
Ниже приведены только три тому весьма основательных, вполне ведь и впрямь наглядных примера.
Вадим Александрович Прокофьев,
«Желябов»:
«Голод, эпидемии умерщвляют сотни тысяч людей при полном молчании образованного общества.
В газетах пишут о пирах великосветских кутил, курят фимиам новым хозяевам жизни — денежным мешкам, сплетничают о похождениях актрис, а деревня умирает. Да разве они могут написать, что при освидетельствовании новобранцев пятая часть крестьянских сынов признается «негодной к службе в армии по состоянию здоровья»? Разве напишут в газете о том, что из крестьянских изб уползают клопы, — хозяева так отощали, что насекомые недоедают. Разве осмелится кто рассказать о деревенских хатах, стоящих без соломенных крыш, скормленных скоту, и о скотине, не имеющей силы встать на ноги от такой кормежки!»

Там же.
Кто поможет сельчанину, кто спасет от смерти его детей, которые забыли все слова, кроме одного, раздирающего сердце: «Хлеба!»?
Молчит правительство, молчат земцы, молчит и «Народная воля».
Желябов сжимает до боли в суставах кулаки, скрипит зубами. Он страшен в эту минуту. В родной Султановке крестьяне, чтобы не умереть с голоду, идут на преступления. Когда им грозят тюрьмой, они отвечают односложно: «Там кормят!»

А. Толмачев «Калинин»
«Как на многих крупных заводах, на Путиловском сигнал к началу работы подавался гудком. Первый — долгий — предупреждал, что в распоряжении рабочих осталось еще десять минут. Второй — прерывистый — хлестал по сердцу опоздавших: «Штраф! Штраф! Штраф!» Он так и назывался «штрафным». После него цеховые номерные кружки убирали и ставили одну общую. Всякий, кто опускал в нее свой номер, знал: сегодня будет работать бесплатно».

Конечно, все это действительно подразумевает вполне уж полное и самое что ни на есть бессовестно безграничное бесправие…
Да только вот оно что, если все-таки взять да наспех сравнить - один единственный день забесплатно на хозяина отработать из-за 10-минутного опоздания или этак-то, как оно было при новом деспоте Сталине, полгода в лагере отбыть, баланду хлебать из-за одного лишь совершенно нечаянного пятиминутного опоздания на работу?
При батюшке-царе жизнь была относительно дешевой, а главное, что буквально везде, по всему миру, все это тогда было до чего во многом, пожалуй, что в целом вполне этак полностью одинаково.
И вот, другие страны стали развитыми капиталистическими странами, ну, а России, по всей на то видимости, до современного состояния общеевропейского уровня жизни еще придется плестись те самые выпавшие из общеисторического процесса 70 лет социализма, а также и 10 лет его постепенного зловонного разложения.

А между тем истинному процветанию страны, ну, никак нисколько не поспособствует та самая безликая стахановщина да еще и тот совершенно бессмысленно утопический, дутый энтузиазм.
При нормальной системе хозяйствования вовсе вот нисколько не надобно будет никого неволить и подгонять, дабы он стал таким уж и впрямь сознательным, взял на себя встречные обязательства, выполнил и перевыполнил пятилетний план.

До революции все средства производства были до чего исключительно во всем беспросветно еще примитивными, однако на одной лишь купленной у проклятых капиталистов технике далеко уж никак не уедешь!
А между тем у каждого человека попросту должно быть место внутри для того самого, более чем серьезного, вполне ведь по-собственнически обоснованного желания, как следует уж хорошо поработать, а идея «все наше» сама собой незамедлительно превращается во «все, ясное дело, ничье».

А значит, и оставалось одно лишь столь беспрестанное очковтирательство да еще и слащавое вранье о всеобщих нынешних успехах никем вот и непобедимой великой страны…
И что же это хоть как-то могло еще полностью так действительно выручить из беды и впрямь окончательного стопроцентного запустения закромов той ведь самой совершенно необъятной родины, которая при большевиках попросту явно отучилась саму себя обеспечивать всем ей действительно жизненно необходимым.

Сергей Снегов в своих «Норильских Рассказах» живо расписывает бытность лагерей и весьма красочно повествует о том, как уж это тогдашняя интеллигенция и впрямь начинала так совсем вот недвусмысленно прозревать, сиротливо озираясь на здравый смысл, полностью и впрямь этак ясно осознавая, а чего это именно от нее теперь значится, собственно, требуется.

Главное оно нынче было, как можно разве что поболее всякой и всяческой показухи, а не реального труда, ведь из-под палки силком, сколько не трудись, а все равно результат он обязательно будет, куда так не в пример хуже, чем при проклятущей частной собственности.
«- Вот это туфта так туфта! Почти вдесятеро! Процентов сто тридцать нормы - ручаюсь головой! Боже, какие мы кусочники в сравнении с Михаилом Георгиевичем!»

Вот оно как, а кто нас не понял, тот у нас сразу же взял, да и не своей смертью быстренько помер!
Это пока панов было хоть отбавляй и интересовала их, прежде всего, именно своя настоящая личная выгода, никакого восторженного вранья о всеобщих успехах никому ведь из власть предержащих было совершенно уж вовсе нисколько ненужно.
Тогда вот действительно был нужен самый доподлинный успех в делах, а вовсе не дутый энтузиазм всего уж как есть неимущего народа на необъятных просторах всей той широчайше бескрайней, да только и тогда тоже вконец этак отощавшей державы.
Причем этакое множество бедняков было, как раз и связано неразрывной цепью с бесправием граждан и алчностью безбедно живущих зажиточных граждан той-то ныне былой великой империи.
Но все-таки они не были сплошными паразитами и грязными вралями и чудовищными поработителями всех трудящихся масс.
Да и на что кому-либо мог до революции вообще уж еще сгодиться - этакий глупейший самообман?

Ну а сразу вослед за внезапно (словно снег на голову) приключившейся революцией паны вдруг сами собой снова (из-под земли что-ли?) вмиг ведь более чем незамедлительно сразу и объявились.
Причем стали они при этом намного, чванливее и вздорнее тех-то бывших весьма осанистых господ.

Однако начинали они свою жизнь в качестве серых холопов, ну а теперь были вынуждены прикрываться фиговым листочком дурной филантропии безоблачного счастья, непонятно кем в уме записываемого на счет неких грядущих, последующих поколений, а не нынешних, столь безудержно надрывающихся на тяжкой работе людей.
Даже будь все это самая доподлинная распрекрасная правда, то и тогда не все ли едино, поскольку как это вообще возможно утопить все нынешнее поколение в жутких отходах бюрократического крючкотворства, причем именно же только ради тех, кто еще даже пока и не родился?

Но большевикам вовсе ведь не было никакого дела до здравого смысла, поскольку для них совершенно непререкаемым мерилом всегдашне служила одна лишь голая стерва идея, и все, что они безбожно и безнравственно творили со своим принципиально чужим им народом, делалось исключительно лишь ради нее!

Ну, а новоявленным большевистским царем оказался тогда безумно страшный горец вовсе-то совсем ничего не желающий знать обо всем том, что никак не проистекало из его сугубо личных, а также еще и имперских амбиций.
И при этом он сколь беззастенчиво трезво же опирался на строго адаптированную под все его индивидуальные антинародные нужды «светлую теорию» Карла Маркса.
«Если факты против нас тем хуже для фактов» – это ведь именно его крылатое выражение.
Ну а до революции во владении зажиточного (считай работящего) крестьянства имелась уж именно так своя личная земля, и было, кстати, у тех людей вполне искреннее желание этот свой надел безо всяких там весьма подробных докладов районному начальству об однозначно более чем успешно и ответственно выполненной посевной…
Нет, вполне ведь как надо, они успевали его безо всяческих битв за урожай, да и отчаянно гневных окриков кабинетных бюрократов всегдашне уж вовремя в срок обрабатывать, причем совсем не из-под палки и не за жалкие трудодни вместо денег.

Работящие люди были вовсе не кулаками, а являлись, они крестьянами, умеющими жить достойно, то есть именно ведь вполне по-людски, ну а голь перекатная теснилась в покосившихся избах, поскольку трудиться всерьез, дабы жить в достатке, попросту не могла да и нисколько того и не умела.
Надо бы вспомнить, что при царе Россия кормила своим зерном пол-Европы.
Колхозным кнутом и мизерной платой (да и то не деньгами) Советская власть никогда бы подобного рода успехов и в жизни бы не добилась.

Ну, а наилучшее азотное удобрение – это все-таки, как ни крути, а тот же навоз из-под любой коровенки, и на его производство вовсе ведь не было никакой необходимости в создании каких-либо великих производственных мощностей.

В СССР, как то доподлинно (на личном опыте) известно автору этих строк, к коровнику и за версту было не подобраться, настолько там все было загажено этим-то самым, что ни на есть наиболее естественным удобрением, а в это же самое время заводы производили миллионы тонн жуткой химической отравы.

Однако при этом для производства водки и хлеба качественного зерна нисколько уж вовсе никак не хватало, а потому это золото широчайших российских просторов и стали в необъятно больших количествах закупать у рачительных хозяев-канадцев.
Новые времена, новые веяния, поскольку беспардонно и нагло отрицать всякую покупку зерна стало совершенно невозможно, ему до чего обтекаемо дали именно следующее весьма скользкое определение, то зерно, как оказывается, было сплошь же фуражным.
И покупалось оно как то вполне очевидно именно ведь ради удовлетворения самых насущных стратегических нужд оборонной промышленности.
Однако фуражным (на один корм скоту) было как раз-таки в своем абсолютном большинстве именно ведь зерно советское, и для производства хлеба и водки оно уж по всему своему качеству, совершенно так никак тогда не годилось.

Власть большевиков раз и навсегда сразу избавила сельских жителей от всего того более чем непосильного рабского труда на чужого дядю?
И отчего же тогда русский крестьянин этого так и не оценил?
Зачем это ему тогда еще, в самом начале, 20-х годов, столь непотребно оказалась потребна вся та буквально всякого тогда ужасающая (в связи с ее масштабами) совершенно невероятно необъятная «Антоновщина»?
Землю-то ему по декрету действительно дали!
Дать ее, может, и дали, однако все, чего она родит, принадлежало кому угодно, да только не человеку, на ней в поте лица повседневно трудящемуся.
Да к тому же еще и безо всякого продыху и выходных…
Причем эти люди никак не имели каменных сердец, им было совсем не все равно, что в городах люди пухнут с голоду…
Вот они отрывки из Дневников Михаила Пришвина:
«Кто может заставить нашего мужика, среднего трудового крестьянина, отдать свой хлеб последний в руки людей, которым он не доверяет, примеры ужасной расточительности которых прошли у него перед глазами?

Мы знаем хорошо, что, если обратиться к совести этих людей, растолковать им ужасное положение наше, — они отдадут запасы: у них есть чувство родины, России, для России они отдадут.

Это народу скажет тот, кто близко, как мы здесь, вплотную стоит к крестьянской массе.

Но как отдать «человечеству», которое крестьянин совершенно не знает: он не читал Спенсера. И отдать через комитетские руки!»

А там и сидели эти люди-паразиты в единый миг отъевшие себе сдобную харю на всякой той еще слащавой демагогии.
И ведь нет в том сомнений, что у тогдашнего крестьянина все, что хоть как-либо с виду вообще годилось в пищу, было уж напрочь трижды треклятой продразверсткой повсеместно отобрано, причем вплоть до того, что и сам он подчас вовсе не ведал, как это у него бедолаги душа еще в теле-то держится.

А батрачество, а иначе говоря - сезонные работы в поле - отменить пока нисколько ведь никак невозможно.
В будущем людей смогут сменить одни лишь самодвижущиеся механизмы.
И большевики то единственное, что вообще уж могли изменить, так это разве что заменить тех прежних малоимущих батраков на каких-либо новых, несомненно, весьма так до чего многозначительно более интеллигентных и образованных.

Надо уж им было повсеместно ликвидировать ту столь вот донельзя существенную разницу между городом и той отдаленной деревней, что уж была на самом отшибе, а это само собой подразумевает взаимное движение как в ту, да так и в полностью иную сторону.
В советские времена при новых сатрапах этакими сезонными рабочими оказались студенты самых различных вузов страны.
Что уж до ликвидации безграмотности советской властью, то это ведь было и впрямь-таки весьма так ответственно осуществлено с одной лишь единственной целью, а именно ради того, дабы действительно стала реальностью возможность самым так беспрепятственным образом промывать сельчанам мозги при помощи весьма уж беспринципно разнообразной наглядной агитации.

Поскольку все те новые «иконы» были со здравницами партии самой так родимой себе, т.е. льстивыми и восторженными воззваниями и донельзя вздорными самовосхвалениями.
Ну а что до мнимой свободы от царской власти, то и это не более чем самая полнейшая дикая чушь.

Так как, если вот на какое-то (как правило) довольно непродолжительное время попросту наспех и невзначай смело избавить только-то вскользь затронутых цивилизацией людей от столь весьма и весьма до чего так непритязательного их угнетения всякими узами совести…
То ведь именно этим их и впрямь-то столь неблаговидно уж явно затем до чего далеко отодвинешь от тех истинно многовековых завоеваний культуры, милосердия и человечности, поскольку зиждутся они именно на том самом всеблагом спокойствии и нерушимости всех его нравственных и этических начал.
Да уж слепое разрушение прежних оков всегда столь неизменно довольно-то недвусмысленно сопровождается пароксизмом дикого восторга серой массы, безумно радующейся самому так бесславному крушению нравственных принципов всего того прежнего бессмысленно безыдейного старорежимного существования.
Ну, а теперь, смело вооружившись светлым именем отменно бредовой идеи, и можно было творить буквально-то все, что только чьей-либо черной душонке уж непременно еще окажется ведь явно ныне угодно.
Однако вскоре на редкость так всласть насладившись всем тем отъявленным безвластием, те самые серые толпы еще непременно создадут себе ярмо во сто крат значительно крепче, нежели чем было то навеки ими в канаву темного прошлого всецело так разом столь липово сброшенное.

Правда, никто заранее чего-либо подобное предположить уж, ясное дело, вовсе-то и близко совершенно не мог…
Возвышенные личности, «бездумно благоухавшие» мечтами о всеобщей грядущей революции, попросту блаженно спали на ходу и видели при этом розовые сны, буквально из ничего разом создав бесклассовое, вполне справедливое общество безо всяких голодранных нищих и безропотных рабов.
Да только чего тут попишешь - насущная действительность далеко не всегда бывает более чем вдумчиво эквивалентна всем тем нашим самым наилучшим пожеланиям об ее исключительно деятельном преображении в нечто и вправду отныне абсолютно ведь, значит, иное…
Нашим идеалистическим духовным запросам ее законы нисколько никак совершенно не подчиняются…
Раз уж все ее вящие постулаты зиждутся на самых объективных жизненных обстоятельствах, а вовсе не на вере и пламенном пыле более чем беспричинно взъерошенных до чего только «славными переменами» масс простого народа.
Все ее экономические рычаги, реально могущие изменить жизнь всего общества хоть сколько-то действительно к лучшему, весьма ведь строго подчинены цепочке основанных на самой так неумолимой практической логике следствий и обстоятельств.
А потому там совершенно не место всяческим полубредовым теоретическим выкладкам, враз превращающим вещество слепого и наивного духа в массу пустопорожних и совершенно беспочвенных аргументов.
И их внутренней наиболее главной стороной всегда ведь была одна лишь кривизна еще уж изначально кривого зеркала слепой и алчной до великой всеобщности до чего только нелепой самоубежденности во всей правоте своего единственно верного загодя именно что для каждого из нас без исключения избранного пути.
Очень многие пропагандисты всей той пламенной коммунистической заразы так и блистали эрудицией высушенного схоластикой разума, не понимая, что все его смачные выкладки - только лишь сладкий сон сущей отрешенности от всех тех подлинных реалий века.
Сразу все видоизменяя никак нельзя было не подавиться всеми теми до чего только немыслимо страшными пережитками всего того несветлого прошлого…
И это разве что вот начав с чего-то действительно малого, и можно было постепенно реформировать чего-то и впрямь необъятно-исполински непомерно большое.
И эта заклятая истина принципиально во всем отличается от всех тех всеблагих начинаний, ведущих самой прямой дорогой во всеобщий ад, безусловно, уж затем вовсе-то никак совсем вот нисколько не беспочвенно затем последовавшего сталинского безвременья.
Причем все то до чего только последовательное верное следование в сами глубины всей той багровую мглы новых времен вполне еще могло быть и националистически принципиально же правым, а не левым…
Тут все дело было лишь в том, как именно еще сложатся все те весьма же, как есть, многочисленные исторические обстоятельства, однако резко добиться всеобщего процветания и близко-то ни у кого нисколько не выйдет.
Ничего действительно хорошего вовсе не может случиться вследствие совершенно бестолковой и, несомненно, до чего безнравственной попытки совершенно же мгновенно преобразовать общество в нечто, куда и впрямь более светлое и глубокомысленно праведное…

И кстати, само по себе хирургическое вмешательство, более чем произвольно производимое над почти бездыханным (во время революции) телом общественного организма, безусловно, заранее было обречено на исключительно ведь полнейшую более чем неизбежную неудачу.
Да и вообще бывший пес Шариков в профессорской квартире - это и есть та аллегория, что так до сих пор и не понята в ее относительно безупречно простом и крайне житейском смысле.
Можно ведь сколько угодно говорить о том самом варварском и ничтожном существе, что до чего только беспардонно испортило жизнь двум культурным и образованным людям…
Однако более чем незыблемым фактом так и останется то самое весьма так немаловажное обстоятельство, что это именно они и послужили еще изначальной первопричиной для его появления на свет в их квартире, а не сам он туда проник, найдя себе защиту под крылышком управдома Швондера.
Шариков, кстати, вовсе не был главным общественным злом, а только уж попросту оказался он вынут из своей собственной, вполне для него до конца естественной среды обитания, совсем уж ненароком появившись именно там, где ему быть было никак вовсе и не положено.
Бессовестная спекуляция его образом - это не более чем самооправдание для всей своей полнейшей отстраненности от всяких больших общественно полезных дел.
И вот, на наш сегодняшний день нет ни малейшего недостатка в тех интеллектуально развитых, однако при этом социально недалеких людях, что просто-напросто бесперебойно (словно ярлык) используют само имя «Шариков», будто бы оно и впрямь истинно нарицательное, до чего воинственно делая из очеловеченного пса Шарика некий самый чудовищный жупел.
Причем если бы его злодейство и впрямь действительно включало бы в себя целую цепь самых отвратительных и беззастенчиво циничных интриг…
В результате чего он и оказался бы на высоте положения в профессорской прихожей, то уж тогда бы все то положение дел и вправду бы выглядело совершенно так, ясное дело, иначе.
А между тем довольно многие из весьма бравых на словах интеллектуалов (то есть именно из тех, что никогда ведь ни в жизнь бы не бросились, как доктор Борменталь, под дуло револьвера) по всей на то видимости, до чего ненароком запамятовали, как это пресловутый Шариков сумел-таки очутиться в квартире знаменитого профессора.
А ведь надо бы прямо заметить, что профессор Преображенский как, несомненно, умный, да и в наивысшей мере интеллигентнейший человек вовсе никак не мог узреть в приведенной им с улицы дворняге своего самого отъявленного, заклятого врага.
Поскольку образованным и умудренным жизненным опытом людям, обычно, вовсе не свойственно ненавидеть то, что было создано их же руками, причем на совершенно так полностью добровольной основе.

Исключением тут могут быть разве что люди до крайности амбициозные и бескрайне эгоистичные.
А профессор Преображенский был вовсе-то не таков, раз уж имел он жизненную опытность не только ведь от одних общеевропейских, весьма вот до чего порой явно скудных умом стандартов.
И кто вообще осмелится на самом том еще корню отрицать тот более чем исключительно во всем аксиомный факт его буквально лютой ненависти к управдому Швондеру?
И это притом, что она была начисто лишена всякой черносотенной окраски!
А ведь именно Швондера профессор Преображенский грозился сначала пристрелить, а затем и повесить на первом же суку.
Причем, как оно думается автору, в том и выражалась не только слепая ярость, но и вполне конкретная, совершенно так искренняя целеустремленность всей его высокой и светлой души.
Именно Швондер вручил в руки Шарикова маузер, как и безмерно весьма окрыляющие всякую серенькую личность великие полномочия.
Не заручившись помощью услужливого управдома, Шариков всего-то, что уж тогда бы сумел весьма ведь поспешно привести в исполнение, так это разве что довольно быстро (пинком под зад) занять вполне для него совершенно естественно и приемлемую ИМЕННО ЖЕ свою социальную нишу.
Ну, а тот революционно самоуправствующий управдом Швондер, безусловно, олицетворяет собой крайне во всем низменную натуру, во всем-то своем подходе к жизни неизменно опиравшуюся на авторитеты тупоголового (а в том числе и от чрезмерного хитроумия) отчаянно же восторженного большевизма.

Без своих весьма рьяных учителей, Швондер - всего-то лишь чистый лист бумаги, весь так вкривь и вкось столь тщательно «исчерканный грязными чернилами» имперского шовинизма.
И подобное отношение вовсе не было «привилегией одних евреев», но в той или иной степени относилось и ко всем прочим, чужим инородцам.

Достаточно припомнить мытарства Тараса Шевченко в его уральской ссылке.
Великого украинского поэта всячески постарались извести как творческую личность, причем уж исключительно из-за того, что он явно ведь осмелился развивать довольно независимую украинскую национальную идею.
Причем вовсе тут не имело ровным счетом ни малейшего значения, пытался ли он противопоставить ее русской национальной идее или он о том даже и не помышлял.

Сам по себе подобный факт был тягчайшим преступлением в глазах царских чиновников, которые во всем том национальном вопросе были именно так завзятыми и заклятыми шовинистами.
«Бей чужих, чтобы свои боялись» - было их основным житейским постулатом и данью памяти предков.

Но это еще вовсе не делает русскую глубинку чем-то навроде обиталища невежественных простаков, коптящих небо и трущих задом завалинку.
Писатель Алданов в его книге «Истоки» пишет об этом весьма распространенном столичном заблуждении именно в этаком вот ключе:
«Правда, русские писатели испокон веков всячески ругали все такие маленькие города, называли их Глуповыми, населяли их скверными городничими, чиновниками, помещиками, людей же с возвышенной душой заставляли рваться в Москву или Петербург.
Однако выходили сами писатели именно из таких городов и, очевидно, выносили из них в душе не только то, над чем издевались. В том же Симбирске или под Симбирском родились и Гончаров, и Карамзин, и Языков, и некоторые другие оставившие по себе след люди».

Народ в российской глубинке и вправду удивительно прост, невежественен, да и замордован еще «со времен царя Гороха», но интеллигенции вовсе не стоило сбрасывать со счетов столь важное для всей общемировой истории имя – того-то самого поморского рыбака «Михайло Ломоносова»!

Его просветительская деятельность позволила открыть другие имена, пусть и несколько многозначительно помельче, но и эти ученые мужи тоже внесли свой весьма вот посильный вклад в дело всей науки.

Ну, а в случае принципиального отсутствия Ломоносова как исторической личности все эти открытые им, да и вполне, кстати, достойные доброй памяти люди так бы и сгинули в безвременье безвестными, никчемными простолюдинами 18-го столетия.
«Ломоносовых», конечно, раз-два и обчелся, но гениев всегда было мало, и это потому они столь, несомненно, абсолютно бесценны.

Ну, а, к примеру, Королев - этот выдающийся гений советской космонавтики, и он-то ведь тоже, как, впрочем, и многие другие при Сталине, довольно долго кайлом махал, ну, а дал бы он там дуба, и чего уж тогда…?
Стал бы Гагарин первым человеком в космосе?
Нет, конечно, кабы, он свою жену с любовником, застав обоих убил, то вот какой бы он при этом только не был величайший гений, а на Крайнем Севере его гноить сам Бог бы тогда велел…
Однако в этом-то и была вся «прелесть» сталинских застенок… в них можно было угодить совсем безо всякой вины.
Причем вовсе не талантливые люди на всяких бездарностей доносы строчили, чтобы те, значит, у них под ногами не шастали и им работать своим непомерным самомнением никак не мешали.
И сколь уж еще много имен, никому не известных, да и открытий, никогда так и не осуществленных столь безвестно и безжалостно сгинуло за колючей проволокой сталинских концлагерей?
И все это разве что потому, что сочетание чего-либо крайне ветхого от всей его древности и совершенно нового есть одно великое социальное бедствие для всего того и в самом-то деле, уж безусловно именно этак, отдельно взятого государства, в котором все это будет, иметь свое столь безнадежно совершенно так незаконнорожденное место.

Человеческое общество, вообще ведь являет собой удивительно сложную и сколь исключительно хрупкую конструкцию, а потому и любая его реорганизация должна бы осуществляться разве что в виде самого легкого изменения в нынче-то существующем, освященном долгими веками практического опыта, а посему и более чем безыдейно и незамысловато полностью обыденном порядке вещей.
Мир идей он ведь никак так не полноценно настоящий, и он всегда и далее будет полон миражей и страшных химер.
Его можно видеть в виде одних лишь только двухмерных чертежей и к трехмерному миру их ведь надо бы прикладывать с самой величайшей еще осторожностью.
Поскольку этак уж оно само собой более чем неизбежно выходит, что буквально любые перемены должны были быть весьма тщательно согласованы и обдуманы по всем общеизвестному принципу, «семь раз отмерь - один раз отрежь».
А иначе будет царствовать дикий хаос, и уж тогда столь неизбежно разом грядет неистовое грядущее забвение всего ведь собственно прежде надуманного в исключительно крайне оболваненном состоянии мыслительного обездвиживания и самой так той еще осоловелой праздности…
Идеологические помочи нового бытия попросту довольно быстро безудержно преображают людей мудрых в тех, кто занудно и заунывно будет затем вторить всему тому, что столь ответственно нужно изливать наружу, чтобы иметь право жить и не тужить, находясь в объятиях непомерно огромного спрута всей той социалистической тирании.
Ее всепоглощающая бессердечная правильность затем уж в их головах
будет столь немилосердно олицетворять великий лик вовсе ведь ничем и близко совершенно непоколебимой истины…
А потому отныне именно ее от всей той явно беспричинной крови алые тезисы и будут столь ведь бесцеремонно и безапелляционно заправлять всеми-то теми буквально в одночасье назревшими вопросами жизни и смерти фактически каждого отдельного существования.
Ну, а возражать ей тогда было, собственно, некому, поскольку люди, чрезмерно ведь до самого неприличия начитанные, безнадежно так во всем удрученно тогда подчинились принципу самой той еще неизменной важности воинственной смены исторических эпох…
Ну, а лютая смерть, разящая из-за каждого угла - это всего-то лишь в их глазах было следствие совершенно так нисколько неизбежных, более чем неразрывно связанных со всем этим всеобъемлющим грядущим благом катаклизмов, раз уж большие и доблестные дела никогда без крови попросту совсем не обходятся.
Главное, только сразу переменить всю жизнь действительно к лучшему, а мелкие частности - они сами по себе со временем как-нибудь утрясутся, а потому и попросту канут они в явное последующее вслед уж затем небытие.
Причем для того, чтобы ничтоже сумняшеся приобресть именно этакую примирительную философию, вполне могло бы хватить и нескольких сколь порою истинно трудных встреч с той еще дореволюционной, весьма по временам во всем явно невзрачной действительностью.
Она тоже порою была вовсе никак не нежной в своих достаточно строгих отношениях со всем тем, так и надрывающим свою глотку вольнодумством.
Раз вот вполне могла она дать кое-кому пинок под зад, запросто еще лишив возможности получения высшего образования.
И уж тогда тот самый человек, доселе сколь неизменно исступленно-мечтательно желавший счастья, и только счастья буквально для всех и каждого в отдельности, - во всем дальнейшем непременно еще окажется яростным ненавистником всего того, на чем уж земля выше уровня пола хоть сколько-то пока действительно держится.
Вот они слова, террориста Желябова, сказанные им на суде перед неминуемой казнью:
«Если вы, господа судьи, взглянете в отчет о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то вы увидите, что русские народолюбцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была юность, розовая, мечтательная. И если она прошла, то не мы тому виною».

Да, конечно, попытка действовать добром и увещеванием тоже уж получается, в самом том еще начале и вправду имела столь и впрямь красноречиво, яркое свое проявление и вполне ведь, кстати, полностью во всем до чего многозначительно обусловленное время.
И коль скоро была бы она основана именно на разуме, а не на столь безмерно яростном хотении всего того разом и вся, а еще, и главное, немедля, одним махом, попросту говоря сущим росчерком пера - то быть может и увенчалась бы она, пусть и частичным, но более чем конкретным, уверенным успехом.
И уж в особенности нисколько так не окончились бы все эти довольно пространные и бессмысленно вздорные прения о том самом исключительно незамедлительном улучшении всего-то разом и вся сущим крахом того до чего истинно человеческого внутри душ сокрушителей той ведь самой немыслимо славной в веках великой империи.

Причем, как бы оно ни было печально, да только все эти благие начинания, одними вилами по воде загодя писаные в качестве промозгло сурово идейного счастья всего человечества, в конечном итоге, сколь, безусловно, всегдашне приводят к полнейшей моральной деградации, ну а все хорошее, зачатое пламенем, в ярком пламени затем и погибнет.

Любое социальное зло надо бы выкорчевывать, доискиваясь до самых глубоких его корней, поскольку его и вправду можно уж действительно более чем благополучно извести разве что только столь неспешно добравшись до самой затаенной в сущих дебрях дикости его-то еще самой изначальной настоящей первопричины.
Ну, а от яростных сражений со всеми теми буквально вдоволь имеющимися крайне во всем неблагоприятными его последствиями добро явно всецело засорится совершенно безнравственным злом, причем где-то уж именно глубоко изнутри.

Ничего не поделаешь, бездумное насилие порождает одно лишь разве что еще большее насилие, а потому никак и нельзя им будет с толком воспользоваться супротив весьма большой группы людей без до чего конкретно впрямь уж во рту ощутимого ими пряника за их хорошее (в будущем) поведение.
И самой наиопаснейшей из всех тех уж только еще вообще возможных ситуаций и впрямь-то вполне возможно будет охарактеризовать, именно то исключительно и вправду истинно критическое положение вещей, когда террористы и направляющие их на лютую смерть демагоги-фанатики не только не порицаемы культурным и образованным обществом, но еще и всеми фибрами души явно ощущают не очень скрываемое сочувствие ко всем своим кровавым черным делам.

А между тем их самой конкретнейшей целью было именно то столь обезличенно яростное изничтожение всех тех, кто по самой своей должности нисколько не соответствовал их верхоглядным и узколобым представлениям о чести и благородстве, причем вовсе-то не иначе, а от министра и до полицмейстера заштатного городка на самом же краю империи.
Причем им и впрямь-таки невообразимо сразу захотелось взять, да начисто стереть с лица земли все те некогда вполне ведь благозвучно прозываемые институты имперской государственной власти.
И вся незыблемость их многовекового существования менее всего заботила тех, кто крушил все и вся в истинно самозабвенном порыве смерти всего былого и доселе бывшего.
Всех тех, кто был не наш, надо было умертвить или превратить в пыль под ногами…
Раз уж именно благодаря этим столпам старого отжившего свое режима, людская масса вперед и с песней никак и никуда нисколько тогда вовсе ведь не спешила.

И живые люди, бессменно олицетворяющие собой мир и покой всех тех праздных, совершенно сторонних делу революции обывателей, по чьим-то «светлым духом» революционным понятиям, были теперича самой уж историей явно обречены на скорую, идейно немыслимо правую всеобщую погибель.
И главное, только именно за то, что попросту вот олицетворяли они собой лицо всего того безмерно ненавистного всем левым либералам исстари еще самодержавного государства.

Однако и самая первая кровь, даже уж в том самом случае, когда речь, собственно, шла об и вправду вызывающе отъявленном негодяе, скажем так, генерале Трепове, явно ведь более чем однозначно предвещала неимоверно мученическую смерть всяческой вообще нормальной законодательной системы.

Вполне возможно, что кое-кого действительно, пожалуй, следовало бы казнить в назидание другим по приговору суда, однако никак не могло чье-либо исключительно бессмысленное убийство несомненно-то явно само собою обозначать ничего, ведь иного, кроме того одного…
Уж надвигается черными тучами та самая неотвратимая буря совершенно бессмысленного разрушения буквально-то всего и вся, что столь непременно надолго еще накроет алою мглою всю огромную страну.

И почти все те последующие, неисчислимые жертвы более чем беспричинного и беспощадного террора непременно окажутся, как бы это ни было печально, главными хранителями законности, ярыми противниками кровавой вакханалии, а потому, ради торжества царства сурового мрака, их и надо было уничтожать первыми из числа всех прочих лучших из миллионов граждан империи.

Причем некоторые явно ассоциируют все эти события с неким до чего только на самом-то деле нелепым национальным заговором, хотя все это, конечно же, беспардонная чудовищная чушь!
Вовсе так не стоит столь яростно возносить над собой, словно флаг, вырванную из всякого ее контекста фразу старинного вавилонского Талмуда: она-то тогда весьма ведь более чем ярко отображала одно лишь именно свое время и попросту имела совершенно своеобразный смысл.
«Лучшего из гоев убей» - было написано в те времена, когда еще была жива надежда на самое скорое возрождение еврейского государства.

Книга третьего века нашей эры в еврейском доме была ярким светочем в непроглядной тьме, но отнюдь ведь не постулатом самых обыденных, повседневных истин.
Им она была только уж то относительно короткое время после своего самого, так что ни на есть конкретного житейского написания.
Опыт не столь и далекого в те стародавние времена истинно героического прошлого, безусловно, научил евреев, что даже и самую большую греческую армию вполне возможно довольно быстро рассеять, убив в самые первые минуты боя ее главного командира, а так оно и было при Маккавеях за шестьсот лет до этого.
Причем, если уж явно сколь весьма и весьма до чего исключительно так ненароком вернуться именно к нашей почти нынешней современности, то ведь как раз тогда столь прагматичное разрушение русского государства было исключительно выгодно Европе, которая между делом могла бы заполучить под свой протекторат новые земли.
Ну, а также Америке, которая именно тогда и осознала, что там, на востоке, медленно, но верно поднимает голову исполин, вполне еще способный со временем полностью затмить собой всю ее славу.
Российские евреи, кроме своей национальной принадлежности, во всем остальном точно те же жители России, что и все другие прочие народы, ее населяющие, а потому они всецело разделяли с нею ее подчас до чего непомерно горькую судьбу…
Да и сама мысль о кознях другого народа против своего собственного, как правило, оказывается сущей бессмыслицей, напраслиной и ложью…
Имперские интересы других стран - это уж совсем по всей своей сути нечто иное…
Но их попросту сбрасывают со счетов те до чего глубокомысленные люди, что столь неизменно живут в мире позднего средневековья, и их сознание содержит в себе, в том числе и праздные иллюзии некоего панславянского братства, а также и мерзкие козни некоего чужого народа…
Причем все это было основано как раз-таки на всеобщем забытьи мозга нации, когда буквально каждый принадлежащий к его числу именно так свои сны безумно радостно зрит, ну а реальной действительности буквально в упор нисколько при этом не видит.

А уж и САМОМ-то деле лес настоящей, подлинной жизни попросту сам собой во всем заболачивается, и в нем, безусловно, заводится всякая нечисть… когда та и впрямь взметнувшаяся к звездам интеллектуальная элита попросту живет себе за до чего далекими облаками, а потому только лишь изредка она спускается вниз для самого беглого осмотра, однако нисколько ведь совсем и не более того.

Братья А и Б Стругацкие некогда уж коснулись своим пером этакого более чем явно во всем совершенно так неуместного положения дел в их сюрреалистической повести «Улитка на склоне».

А домик «человеческой улитки» - это именно тот ее всецело так поднакопленный веками опыт весьма ведь относительно благополучного и цивилизованного существования.
Ну, а в России он был слишком же неестественно мал, а потому и нет в том ничего удивительного, что во время приключившейся дикой непогоды российской государственности просто-напросто снесло-таки «крышу».

И это, во всей своей столь неприглядной сущности произошло вовсе ведь никак не иначе, а именно потому, что совесть и религия неизменно являются единым целым у человека, коего нисколько-то никак пока не коснулась широкая длань вполне достойного просвещения.
Воинствующий атеизм в России привел к нивелированию 1000-летнего развития гуманности.
Бывший ученик духовной семинарии создал из самого себя некий новый кровавый языческий культ.
На его портреты, правда, никто официально не молился, однако в его честь произносились дифирамбы исключительно так всецело религиозного содержания.

По всей стране беспрестанно зазвучали истерические покаяния всех тех, кто в чем-либо, пусть и невзначай (безо всякого на то злого умысла), даже и бессловесно согрешил супротив навеки родной своей коммунистической партии, а куда точнее будет сказать - супротив ее бессменного, пожизненного генерального секретаря - Иосифа Сталина.
Это также было признаком нового культа, причем вовсе ведь не культа личности, как уж это принято считать, а куда во всем вернее - культа языческого идола, непогрешимого и грозного, словно сама богиня Немезида.
Этот безмерно обожествленный идол требовал крови не только во имя устранения своих заклятых врагов, но, собственно, и ради исключительно наглядного доказательства самой насущной его необходимости всему тому народу, которым правило не правительство и даже не один человек, а - железная маска бесчеловечной идеологии, безоглядно отрицающей право человека на его индивидуальную личность.
Все это когда-то, безусловно, уже и впрямь-таки некогда было?

Да, правда, исторические примеры как есть уж именно подобного тому более чем и впрямь крайне во всем неприглядно скотского отношения к своим собственным гражданам некогда имели свое вполне же беззаконное место и время в очень так даже ныне далеком прошлом.
Ну, а потому и вовсе не следует вешать на Советскую власть всех уж тех когда-либо, может еще этак, и самих по себе задолго до всего того нынешнего времени издохших кошек и собак…

Действительно, кто это сможет супротив того хоть чего-либо возразить: то ярое и псевдоиудейское языческое христианство в руках католических фанатиков попросту со временем вполне этак полноценно превратилось в орудие уничтожения всего того, что хоть сколько-то возвышалось над безликой серостью в дни фактического правления средневековой Испанией апостолами дьявола в лице святой инквизиции.

Однако тут ведь сама собою сразу напрашивается более чем прямая параллель именно с советской системой довольно-то деятельного и последовательного зомбирования личности.
В те уж ныне безоговорочно весьма далекие, темные времена бывали ведь случаи, когда пастух, у которого волки загрызли овцу, спешил довести до сведенья святой, в его глазах инквизиции, что он проклял в горах, совершенно же вдали от всяческого человеческого жилья, одного из святых мучеников.
И дело тут было именно в том, что для него инквизиция действительно олицетворяла собой всевидящее око Бога.

А между тем те люди, что более чем бесцеремонно придают себе некий «божественный облик», как правило, служат одному лишь весьма слащавому культу именно вот своего же осатанелого садизма и вовсе ничему иному.
Ничто превыше того попросту никак не могло быть их настоящим (не провозглашенным) предназначением, или воду из колодца носить, или людскую кровь лить - и то и другое по одному более чем безапелляционному приказанию свыше.
Во времена убогой разумом «святой» инквизиции этаким макаром жертв религиозного произвола, безусловно же, заставляли признать свою дружбу с дьяволом, да и со всеми его сверхъестественными проявлениями.
Ну, а в другом, более позднем историческом случае, им совершенно так безапелляционно вменяли в вину козни супротив новой власти, как всегда более чем уж благочестиво наилучшей из всех, что когда-либо еще вообще только существовали на этой земле.
Что в человека нальешь, то из него затем наружу постепенно со временем и польется.

Ну, а сама первопричина весьма ведь обезличенно воинственной нелюбви духовных вождей этакого современного быдла к ярким, выдающимся личностям проста и в принципе до боли ясна.
Эти люди были потенциально способны отнять у них столь и впрямь вожделенную ими власть.

И чтобы раз и навсегда отбить у всех и каждого к тому большую или даже самую малую охоту, и нужны были те самые самоуверенные жрецы бесовски бездушного, как и беззастенчиво безгрешного, идеалистически верно же выверенного садизма.
Они были, как правило, именно доверху переполнены вполне искренней самодостаточной святостью, которая полностью оправдывала и очищала грехи, оставляя изуверам и палачам сверкающе чистую совесть, и если что ее и омрачало, так это разве что свое или чужое не вполне и впрямь достаточное всеблагое рвение.
В СОВЕТСКИХ УСЛОВИЯХ БЕСПАРДОННО НАГЛЯДНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ ВСЕГО ЖЕ НЕКОГДА ПРЕЖНЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ВСЕ ВЕДЬ СТАРОЕ ОКАЗАЛОСЬ ВНОВЬ РАЗВЕ ЧТО БОЛЕЕ ЧЕМ ЯВНО ВСЕЦЕЛО ПОТРЕБНО И ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НУЖНО…
Так что уж палаческий механизм былой инквизиции в СССР, несомненно, возродился, да еще и в самом доподлинно ни с чем, что было ранее, попросту ведь и несопоставимо гигантском объеме…

Большевизм, еще, с бесславных времен вовсе никак неправого своего зарождения, всегда опирался на тех самых наивных детей своего времени, что вполне всерьез уворовывали, что на пути к всеобщему счастью и прогрессу костью в горле стоит не всеобщая косность человеческого мышления, а конкретные, подловатые личности, нахапавшие себе чужое добро полумифические эксплуататоры.

А затем уж их сразу попросту вовсе не стало, но нарушать старую добрую традицию кое-кому было явно нисколько так не с руки, а потому враги, кто бы они ни были, обязательно еще должны были себя вполне проявить, а попросту говоря, именно столь непременно еще себя как-нибудь обнаружить.
А в том числе и ради того, чтобы стать козлами отпущения за все эти наши извечные «временные трудности».

А ведь с самого истока всех тех осатанело великих общественных преобразований в представлениях рядовых большевиков обо всем окружающем их мире буквально-то попросту напрочь отсутствовал какой-либо, пусть даже и самый что ни на есть захудалый…более-менее конструктивный подход ко всей уж самой по себе где-либо так или иначе существующей общественной жизни…

Эти яростные заклинатели и столь бескомпромиссные прорицатели конца всех тех безмерно старых и потемневших во тьме веков несвобод неизменно апеллировали к вере в светлое будущее как к самому явному более чем полноценному оправданию любых невообразимо диких зверств всего тогда вдоволь имевшегося, совершенно уж до чего только заклятого настоящего.

Причем на все их палаческие действия никакая юриспруденция попросту никак не распространялась, раз все те революционеры, по их собственным убеждениям, действовали во истое благо всего остального человечества, и было ведь им дано в силу их глубочайшего невежества столь вот всецело совершенно безоговорочно поверить в этот их до чего наглый и самоуверенно нелепейший бред.

Точно так же их предки некогда усердно молились Богу, прося у Него всякие милости, ну а затем они одним махом враз порешили взять их себе именно сами, только на этот-то раз явно ведь, значится, безо всякого спроса.

А все потому, что в душе эти люди так и остались все теми же язычниками, попросту только и всего сменившими идола на холме на идола в храме.
Автор вовсе не склонен к оскорблению лучших чувств действительно во что-либо верующих, его наиглавнейшей целью является разве что лишь более чем однозначно так указать на довольно серьезную проблематичность восприятия христианских догм людьми, попросту и не знавшими ни грамоты, не своих вполне уж каких-либо естественных человеческих прав.
А ведь еще Гоголь о том написал в его гениальных «Мертвых душах»:
«Говорили они все как-то сурово, таким голосом, как бы собирались, кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе не ароматический».

Язычество на Руси вполне уж столь неизбежно осталось и именно в виде некоего старого похмелья – это вот Гоголь отлично подметил, недаром он истинным классиком со временем стал.
То есть самого язычества давно нет как нет, ну а похмелье от него, как и тяжкий его перегар, так до сих пор и остались.

Причем не только Гоголь отмечал - это весьма уж донельзя броское свойство русского характера, но также и исконно русские люди, безумно любящие свой народ, вполне разделяли с ним это его более чем во всем взвешенное и обоснованное мнение.

Вот он тому довольно-таки явный и самый что ни на есть конкретный пример.
Эдвард Радзинский, «Иоанн мучитель»:
«Ибо, к сожалению, как справедливо отмечал наш великий историк Соловьев, русский человек не слишком изменился с IX века, со времен силой уничтоженного язычества. Людям было трудно понять, почему надо возлюбить ближнего, как самого себя. Приходилось доказывать по-язычески – выгодой.
Поразительное сочетание христианства с язычеством в душах людей отражает нравы Московии. Именно поэтому столько внимания и уважения здесь уделяли церковным обрядам – это были своеобразно преломленные в сознании вчерашние языческие заклинания».

В наши новые времена ничего существенного, в принципе, и близко так совсем вовсе ведь оно нисколько не переменилось…
Да только явно столь неистово захотели горячие головы буквально все в единый миг разом еще во всей же вселенной более чем спешно и радостно полностью переменить - понадеявшись на одну подчас совершенно нелепую сущую злодейку-удачу…
Однако жизнь неизбежно проистекает из обыденной тривиальности, а не из неких скороспелых возвышенных устремлений, а посему самым естественным следствием насильственного подъема может стать одно лишь столь ужасающее всем своим свистом падение в пропасть оставленных где-то, казалось бы, далеко позади безумных вакханалий того-то, будто бы и впрямь навеки позабытого средневекового прошлого.

Мир, некогда ушедший от нас в далекое прошлое, запросто оживает, причем совершенно уж легче простого, а все действительно новое в нем зарождается в тяжких муках совместных (между всеми членами общества) раздумий о выборе дальнейшего пути его-то вполне закономерного и более чем, надо бы признать, самого так исключительно естественного развития.
Однако поиски правильного и одновременно с этим чрезвычайно быстрого пути несколько сбивали некогда с толка.

Мнимая и сколь прямолинейная примитивность «легко достижимого» счастья могла послужить одной лишь самой явной причиной всеобщего великого народного горя, поскольку вериги вековой тоскливой обыденности вовсе уж невозможно было наскоро с себя сорвать, столь навсегда этак запальчиво их, отправив в сущее дальнейшее небытие.

Всему в жизни общества в целом непременно должно было происходить медленно, статно и постепенно, поскольку обоз стародавнего прошлого слишком малоподвижен и его буквально неизменно тянет только назад, а никак не вперед.
Движение строго назад, будучи до чего величаво преподано в качестве устремления куда-либо стремглав же вперед, великолепно сыграло в России роль злого демона, искушающего неопытные сердца будущими благами для столь и впрямь незримо выжидающего своего часа грядущего потомства, а вовсе не для всех людей, живущих ныне, а проще говоря, прямо сейчас.

На самом-то деле весело строится давно уж на добрую половину изжитое темное прошлое, да только народу при этом громогласно со всех высоких трибун впрямь-таки во всеуслышание заявляется, что вот-вот непременно нагрянет безумно радостное и самое то еще наилучшее светлое грядущее.
И то самое новоявленное крепостничество надо было только-то разве что вовсе ведь совсем по-новому обосновать, и всего делов.

Идеологии дутой социальной справедливости - это и есть тот наиболее наихудший бич всего того ныне вполне же благополучно минувшего 20-го столетия.
И он и вправду стал временем засилья самой отъявленной, бесноватой демагогии, и это как раз из-за нее и были предприняты сколь горькие по всем их последующим плодам попытки в самые так наикратчайшие сроки добиться всего того, что только-то начало зарождаться в виде неких теоретических выкладок.

На практическое осуществление всех этих благих идей уйдет вовсе ведь не одно ничтожно малое (в смысле пошагового развития нашей цивилизации), только-то еще всенепременно грядущее, последующее тысячелетие.
Однако ничто подобное и близко нисколько не означает, что уж будет оно сверху доверху переполнено бликами тех самых безмерно тоскливых ожиданий, только-то еще непременно само собой столь благодатно последующего всеобщего грядущего счастья.
Вполне уж возможно, что кому-то и впрямь столь бесхитростно кажется, будто бы само, как оно есть, весьма и весьма незатейливое понимание, из каких это именно кирпичиков ему лишь должно будет еще некогда затем состоять, и обеспечит его полностью уж самое до чего только благополучное последующее построение.
Однако всему тому принципиально иному общественному мироустройству нужно было сначала еще явно придать вполне ему полновесно приличествующую практическую форму, а то донельзя расхристанное вакханалией нескончаемых споров теоретическое содержание всегда во всем хромает на обе ноги, а точнее сказать, на свои довольно-то аморфные пока ходули.
И это именно так, и всякий вполне здравомыслящий человек обо всем этом прекрасно всецело осведомлен.
Ведь кроме того довольно принципиально существенного понимания из чего это именно нам когда-нибудь разве что только еще предстоит его выстроить, надо бы, собственно знать, как - это именно ему вообще попросту должно будет выглядеть на самой обыденной практике общественной жизни, а вовсе не в чьих-то блекло-розовых снах.
Теорию к жизни вовсе-то сразу никак не пристроишь, поскольку она от нее более чем незамедлительно сходу отвалится, как только ее к ней и впрямь-то разом перестанут исключительно агрессивно со всем-то народным мясом совершенно безостановочно и нарочно наскоро так всячески притирать.
Поскольку для того чтобы мир действительно стал значительно лучше, его надо бы более чем планомерно изменять исключительно добрыми руками, причем по возможности совсем безо всякого насилия, его-то явно еще стоило бы сколь так немилостиво приберечь только на случай полной невозможности сосуществования с несправедливостью, хамством, а также и крайне завышенным самомнением.
Что уж до той весьма, надо признать, успешной попытки реставрации темного прошлого, так никогда и не ставшего тем-то самым на деле нисколько не сбывшимся светлым грядущим…
То тут вот все, в принципе, полностью ясно…
Ну попросту ничего уж умного вовсе не выйдет из самого-то, как он есть, весьма нелепого броского клича.
«Мы старый мир разрушим, мы новый мир построим»

Чего это вообще, собственно, полезного кое-кому праздно мыслящему вполне еще удастся осуществить на одних лишь высочайших облаках своих самых наилучших намерений и всеблагих надежд?
Раз уж все так называемые «наилучшие нововведения» были спаяны воедино одним лишь кровавым потом красноглазых убийц всяческого раз и навсегда столь безупречно убиваемого прошлого.
И то уж ВСЯКОМУ ДОЛЖНО БЫТЬ полностью понятно, что, совсем ничего и близко не ведая обо всех тех столь и вправду весьма насущных принципах управления современным государством, продвинуть его куда-либо весьма строго вперед по пути прогресса никак ведь и никогда нисколько не выйдет.
Ну, а окажется действительно во всем уж еще явно вполне полноценно возможным разве что лишь довольно скоротечно повернуть его вспять в темные века новоявленного средневековья.

И это как раз именно те разухабистые бывшие кухарки и лакеи и стали, затем весьма глубокомысленно заправлять в том-то самом новоявленном пролетарском царстве-государстве.
И весь их здравый смысл, словно булавкой, был подколот к красному знамени…
Однако им бы и часа не удалось столь нарочито вальяжно продержаться у самого корыта политической власти, кабы не заручились они исключительно вот активной поддержкой, пусть и небольшой, но зато невообразимо рьяной части тогдашней излишне прекраснодушной и легковерной интеллигенции.

В тогдашней России вполне хватало таких людей, кои встретили большевистский переворот со впрямь-таки переполненными безумной и отчаянной радости восторженными очами.
И ведь надо бы сразу заметить, что были они всецело заражены весьма прискорбным безмятежно ликующим энтузиазмом, словно бы то и вправду было самое наиблагое избавление от всех тех вековых пут всего того двуглавого, но еще уж издревле «безмозглого» царизма.
Ну, а основной бедой тогдашнего времени было как раз-таки именно то, что в их очах горел жаркий огонь, позвавший за собой многих других просто наивных людей.

И есть же люди, что и впрямь без ума от «сладких пирогов книжных истин», да и поныне они именно на дух не переносят «сажу из печи» жестокого опыта воплощения всех тех прекрасных веяний в извечно обреченную на суровую данность и обыденность столь ведь порою чрезвычайно невзрачно и облезло серую действительность.

Поскольку все, что совершенно уж нисколько непритязательно для всего их просвещенного взора, этакие сияющие внутренним светом индивидуумы, безо всяких в том сомнений попросту немедля более чем ответственно проигнорируют, словно бы абсолютно для них не существующее в самой-то, как она только есть, природе вещей.
Подобный подход к делу был обусловлен самым-то явственным их желанием, несомненно, ведь еще превратить весьма далекое будущее в нечто доподлинно нынешнее настоящее вовсе, не ожидая пока сама собой отомрет всякая дичайшая дикость не столь уж далекого прошлого.
А между тем на самом-то деле как-либо ускорить этот процесс было возможно, разве что лишь всеми силами искореняя вездесущее невежество, а не сколь весьма усердно вытаптывая сады райского блаженства, построенные на всех-то народных костях.
Поскольку подобного рода вещи должны были оказаться подготовлены во всем уж моральном, а не в том убого восторженном виде, как того вполне однозначно хотели все те бездарно и неблагонадежно «европейским умом тронутые» классики российского либерализма.

И это вовсе никакое не ерничанье, уж, прежде всего столь злорадно и до чего обезличенно связанное с самым ведь действительным знанием буквально-то наперед всех тех еще тогда никому лишь заранее вовсе и неведомых грядущих реалий…
Будущее на самом-то деле вполне вот открыто для всех тех, кто действительно еще захочет чего-либо там светлое или темное и вправду довольно-таки ведь достоверно увидеть.
Просто некоторым людям блаженные сны, куда только во всем значительно более чем однозначно приятнее всего того, чего вообще вот можно было только действительно еще лицезреть, наблюдая за миром без «призматических книжных розовых очков».
И дело тут, кстати, вовсе и близко не в том, что высокохудожественные идеалы хоть в чем-либо столь недальновидно грешат супротив самых обыденных обывательских истин, что самой вот практической сметкой совершенно бесспорно весьма зримо и многозначительно бесспорно всегдашне вооружены.
Нет, уж скорее все дело тут именно в том, что всякая теория зачастую во многом неугомонно и вольнодумно явно опережает почти всегда плетущуюся у нее до чего далеко в хвосте донельзя обыденную, но вовсе никак не бестолковую практику.

Именно поэтому удачные социальные эксперименты и могут являть собой одно лишь более чем самое однозначное следствие в течение истинно так продолжительного времени весьма уж основательно поднакопленного опыта по ведению самого обыденного житейского быта, но никак не быть им уж само собой следствием чьей-либо «ослепленной молнией прозрения» яростной горячности.

Причем, то и близко нисколько не важно, происходит ли нечто подобное в одной отдельной заводской столовой или на политической кухне непомерно огромной империи…
Раз вот ничего столь вполне естественно лучшего, нежели чем именно уж взять, да безыскусно изловчиться, безоглядно повернуть всю жизнь и впрямь-таки вспять - власть серой толпы додуматься, ну, никак абсолютно совершенно не сможет.

И вот столь стремительно вслед за захватом Зимнего дворца большевизм сразу так и приступил к сущему завинчиванию всех гаек, уничтожая в самом зачатке всякую возможность ему мало-мальски действенного сопротивления.

В этом-то, кстати, и был заложен весь тот столь бескрыло прыткий прагматизм всех этих всецело так (в истинных своих намерениях) весьма и весьма уж конспиративных правителей, ну а во всем остальном коммунистический строй был ведь уж тем еще дурнем, только вчера с печи слезшим, и вовсе-то не более того.
А из всего этого более чем однозначно само собой следует, что вот лишенная всяческой поддержки со стороны думающих людей такая ведь вся из себя «общемировая диктатура» вскорости была бы яростно сметена Белым движением, оставшись в истории как большевистский мятеж в период буквально полнейшего безвластия.
Однако Россия в те времена совершенно разрывалась на части между различными силами реакции, уж в связи с чем она тогда и оказалась столь легкой добычей для всякого тиранства - как левого, да так (была уж еще возможность) и правого.

Важно было лишь подобрать ключик к общественному сознанию, ну а в какую сторону сделать поворот, было делом техники, а также еще и чьего-то весьма неуемного и донельзя хитроумного проворства.
И ведь чуть ли не первым начисто, лишенным царской опеки шагом временного, безнадежно во всем беспутного правительства и явилась та самая мартовская амнистия отпетых уголовников, чьим неизбежным следствием и стала абсолютная дестабилизация общественного спокойствия в стране в целом, да и в обеих столицах, в частности.

И все это было, собственно же, осуществлено только затем, дабы народ, куда побыстрее бы образумился и перебесился, ну а затем в сущей кротости и покорности попросился бы обратно в хомут.
Ну а главное, еще уж и то им было поистине нужно, дабы никак этак вовсе не рвался он далее с точности тех исключительно прежних своих цепей.
И ярмо вскоре было более чем запросто найдено, а потому Россия и оказалась совершенно беспроглядно превращена в огромнейший острог, тюремщики которого в своих мечтаниях весьма дальновидно расширяли его до размеров всей нашей планеты.

У «проклятущего прошлого» на все это вскоре нашелся очень даже весомый, внушительный, а главное, еще и вызывающий сущий трепет вполне так достойнейший ответ.
Дикость как культ стала столь действенной ведь противоположностью «красочному слогу высокопарных слов» о светлом и самом недалеком грядущем.
Фашизм в середине 20-го столетия явно возник именно как раз-таки в виде «антител» старого мира супротив величавых коммунистических сказок о близости всеобщего оазиса счастья.
Конечно, фашизм как абстрактная идея возник несколько ранее, почти ведь все его корни - в романтических сюсюканьях, столь неотъемлемо свойственных германской литературе 19-го столетия, однако вовсе-то не нашел бы он себе столь ярых почитателей посреди адски злых, а все же при этом дьявольски хитрых, умных и образованных людей.
Очень вот явственно жаль, но таков он совершенно неоспоримый исторический факт, ну, а если бы это было хоть сколько-то иначе, еврейский народ не потерял бы при Холокосте полноценной трети от всего своего общемирового исчисления.
Одним из наиболее ярких исключений из этого правила, в принципе, являлся тот уж сам по себе бесноватый ефрейтор Гитлер, поскольку был он истинным гением серой толпы, отлично же понимавшим всю ее низменную психологию.
Массы обнищалого и униженного немецкого народа слушали его, словно спасителя, и в точности так толпа российская внимала словам попа Гапона в 1905 году.
Толпа, она ведь всегда крайне податлива, впрямь-то как воск в руках этаких магов-изуверов, обещающих ей всенепременную величайшую будущую радость только лишь последующего, совершенно во всем безбедного существования.

Но всегда уж при этом она сколь непременно совершенно так недвусмысленно предназначается вовсе не для всех и каждого, а только для неких особых и избранных.
Серой массе безликих обывателей исподволь довольно ведь грубыми намеками внушается, что она-то уж точно из этаких «избранных» вся вот целиком и состоит.
Ну, а все другие, чем они не более чем грязь под чьими-то кирзовыми сапогами, которую грех было бы не вычистить, дабы далее всем тем оставшимся жилось бы и в самом-то деле до чего хорошо и полностью привольно.
Уж коли кому это вовсе неведомо или он о том попросту совсем ведь запамятовал, мы тут вкратце напоминаем: по плану Барбаросса, полагалось оставить в живых не более двух-трех миллионов русских людей.
Именно это бесноватый фюрер и намеревался целиком вот еще, затем воплотить в столь откровенно чудовищно преступные реалии жизни после той самой, действительно же окончательной победы фашизма если и не во всем этом мире, то, по крайней мере, на евразийском континенте.
Немцы слов на ветер никогда не бросают, они народ деловитый, скрупулезно следующий всем вот своим заранее намеченным планам.
А из всего этого само собой многозначительно следует, что печи Освенцима ни на миг бы не прекратили свою чудовищно-адскую работу, окончательно покончив с самым распоследним во всем этом мире евреем, и уж в том самом последующем времени в них бы стали методично и планово сжигать этнических славян, арабов, негров.
Ну, а все оставленные нацистами в живых, учитывая сами те еще жуткие условия их содержания (в хлеву, словно скотину), наверное, до чего только горько бы позавидовали всем тем безвременно усопшим.

И, конечно же, сегодня явно отыщутся люди, что попросту непременно ведь скажут, что, мол, цивилизация такого зверства никогда бы ни в жизнь бы не допустила почти что именно так поголовного уничтожения всего русского народа!
Однако автор полагает, что им бы еще следовало более чем вдумчиво окунуться в мир книг людей сумевших вернуться, из ада советских лагерей и, уж как следует о том призадуматься: ну как это просвещенная европейская цивилизация сумела закрыть глаза, к примеру, на ту ведь, безусловно, окончившуюся многомилионными жертвами сталинскую коллективизацию?

А между тем стоило бы странам Европы действительно так пригрозить приостановлением дипотношений, и всю ту коллективизацию большевикам пришлось бы совершенно незамедлительно тогда сворачивать или хотя бы проводить ее несколько более щадящим старую деревню способом.
У Европы тогда вполне по самое горло хватало всяких своих вовсе-то нисколько неразрешимых проблем?
Да нет, в конце 20-х годов все еще было тихо и мирно.

Однако, может ей было явно так попросту во всем начхать на все, что тогда неизвестно где по одному лишь недомыслию Божьему беспрестанно творилось?
Ну, а потому и не имело для нее ровным счетом ни малейшего значения, а имеются ли где-нибудь во всем этом мире самые явные проявления, пусть даже и самой отъявленной совершенно же немыслимой жестокости?

Вот и сегодня далеко так не все действительно желают вчитываться в слова своих современников о самых тех еще вопиющих фактах, присущих нашей новой, исключительно до чего и впрямь обезличено жестокой эпохе.
Причем за всю историю цивилизованного мира никогда уж не было еще этакой централизованной и возвеличенной до самых небес бескрылой и обескровливающей лица ненависти…
Причем она оставила столь и впрямь глубокий след во всех тех людских душах, а вовсе не носила относительно временный, ситуационный характер.
Однако для столь многих интеллигентных людей существуют разве что те самые отдельные черные пятна на весьма блудливом теле истории 20-го века.
Одним из таких пятен в их восприятии, безусловно, более чем непременно является 1937 год.

Вот будто бы кровавый террор, всецело направленный против своего же народа не начался, еще доподлинно так именно в 1917-м.
Причем события данной дикой, ничем вовсе не оправданной мясорубки попросту вовсе не поддаются никакому дельному описанию и их логический анализ чреват нисколько не занижением количества жертв, а скорее их весьма явным математическим увеличением, учитывая и тех, кто в итоге данных событий попросту совсем перестал быть хоть сколько-то вообще человеком.

Ведь это уж сами народы, издревле населявшие шестую часть суши, совершенно бездушно уничтожались, как некие навеки отныне прежние самобытные образования, дабы затем превратиться в совершенно беспомощную, серую массу клейменных одним тем еще клеймом рабов, попросту и не помнящих своего настоящего родства.
Вот он тому самый конкретный пример.
Писатель Андрей Платонов в своей повести «Котлован» пишет:
«- Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной мелочи!
Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было.
А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтобы с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм»!

Фашисты имели планы осуществить этакие социальные преобразования с другими нациями, ну а коммунисты проявили самый максимум вполне живой смекалки, дабы на деле столь безотрадно провернуть подобного рода бесчеловечное злодейство со всем своим собственным народом.

Были уничтожены многие национальные поэты или уж их от дивных од непонятно так чему посвященных враз отучили, а задали им нужный партии и вполне сознательному пролетариату темп, дабы пели они дифирамбы всякой нечестивой дури, как то, к примеру, случилось с Пабло Тычиной - хорошим украинским поэтом, человеком, отлично знавшим 6 языков.

Этот всем своим мозгом интеллигент начал писать стишки типа:
«Трактор в поле дыр, дыр, дыр мы усi стоiм за мiр»

То же самое произошло и со многими другими национальными поэтами, вовсе никак не пожелавшими разделить весьма же прискорбную участь Осипа Мандельштама!

Ну, а нацисты успели лишь отчасти уничтожить польскую интеллигенцию, дабы затем создать для поляков ее самую так ущербную копию, которая впоследствии должна была завопить о великом благе нацизма в сколь доподлинном его величии, причем прежде ведь всего именно в смысле его довольно-то посильного соучастия в духовном развитии «умственно-отсталых» народов.
И это именно большевики как раз и являлись самыми наилучшими учителями нацистов в этом вопросе, и те попросту во всем уж последовали их той еще совершенно колоссальной жестокости вполне наглядному примеру.
Как оно было сказано выше, не будь Советской власти, и мир никогда бы, наверное, не узнал, что это вообще такое - озверелый лик лютого нацизма.
Ну, а в особенности во всех тех его дьявольских и однозначно уж более чем бесчеловечных тонкостях.
Как то однажды заметил гениально прочувствовавший всю свою крайне так гибельную для всякой истинной культуры эпоху драматург Евгений Шварц:
«Единственный способ избавиться от драконов – это иметь своего собственного».

Германская буржуазия этак и обрела до чего зыбкую защиту в виде звериного лика коричневого дракона из-за всего уж ее буквально так панического страха пред тем-то самым большевистским красным.
До новых времен технического прогресса, во много раз исключительно безнадежно опередившего всякое духовное развитие у человека современного (вряд ли во многом разумного), существовали в основном лишь два ярко выраженных класса - господа и рабы.

Абсолютная власть зачастую развращает даже и более чем достойных по всей той уж исконной еще природе людей, а чего это она вообще тогда будет способна сотворить с отпетыми негодяями, вооруженными до зубов идеологией, извращающей и всецело опровергающей все основные понятия цивилизованного общества?

Основой их действий послужили величавые теории, которым теоретики-экстремисты, вроде Маркса и Ницше, попросту до чего неспешно придали форму обработанного алмаза той диктатуры, каковой до них вовсе и не знала еще вся общемировая история.
Конечно же, среди тех, кто воплощал эту идею в жизнь, имелось не столь и мало действительно так хороших людей, но тут ведь, как всегда, сработал славный (или кому как только угодно будет бесславный) принцип, впервые открытый еще нашими далекими предками.
«Добрыми намерениями уложена дорога в ад».

А лично от себя автор этих строк явно хотел бы сколь недвусмысленно разом добавить, что она ко всему прочему столь уж строго прямая и совершенно бесповоротная.
И вот во времена той новой просвещенной эпохи нашлось столь немало желающих невозмутимо деятельно подтолкнуть то вконец увязшее в вязкой грязи колесо истории буквально во всем, что, так или иначе, касаемо морально-этической стороны общественной жизни.
Ну а между тем это и есть та «ось, любое приложение к которой неизменно так потребует самой МАКСИМАЛЬНОЙ, запредельной осторожности».
И факты тут явно говорят сами за себя, так и, твердя нам о том, что подобное воздействие сколь, безусловно, приводит разве что к одному немыслимо так ужасающему слух всем своим отчаянным скрежетом откату в далекое прошлое.
К возрождению инквизиции (НКВД) и к возникновению новых средневековых гильдий (колхозов).

Ну, а горец, взявший в свои колченогие «лапы царственный скипетр» был уж на деле самой так малой пешкой, довольно ведь внезапно даже и для самой себя попросту разом выбившейся в главные ферзи.

В Сталине слились черты азиатского тирана и римского императора, причем то уж и была самая доподлинная встреча Запада и Востока при самых невыразимо никакими словами трагичных, совершенно так ранее и небывалых за всю историю человеческой цивилизации попросту-то жесточайших обстоятельствах.

Судьба России, неизменно служившей буфером между Европой и Азией и без того всегда была вполне уж, безусловно, явственно горестной.
Советский режим стал именно так более чем вполне естественным продолжением царизма, разве что только без всей его утонченной мягкости к политическим преступникам, вызванной духовными устремлениями европейской мысли, что буквально на лету всегда так сразу подхватывалось в той самой навеки прежней России.

Снова уж надо бы разом заметить, что красивые идеи и их весьма деятельное осуществление в рамках реальной, повседневной практики во многом донельзя откровенно разнятся как по времени, да и по тем конкретным делам, которые явно окажется еще необходимо произвести для их действительно настоящего прививания обыденно существующим, довольно-то разноликим общественным отношениям.
В Европе кое-что из подобных светлых общественных преобразований давно ведь само собою привилось, и было вполне так разумно применено и однозначно привито той уж самой обыденной житейской практике.

А в это самое время большевики именно во «святое имя» всех тех и впрямь ничем вовсе нисколько невыразимо убогих разумом идеалов почти уж сплошь вытравили на Руси всякую творческую мысль, а также и неказенный подход к своему делу, а главное, что еще и впрямь-таки из душ целых навсегда ведь потерянных поколений.

Во скольких безымянных рвах огромной, буквально залитой кровью империи лежат все те, кто взяток не брал и кому за державу, действительно было обидно?
А, кроме того, было еще и немало тех хороших и честных людей, что просто-напросто более чем беспричинно заплатили жизнью за само так сказать наличие у них буквально за все уж весьма и весьма ответственного гражданского сознания.
На гнусном языке большевиков это тогда называлось «зачисткой района от вредного элемента».

И сколько уж честных людей постепенно спилось от сущей промозглости их безысходно серого существования?

Сразу так или немного позднее Октябрьского переворота во Францию, как и во многие другие нормальные, не «осчастливленные» спешным приходом новых времен, государства сколь так поспешно поспешили ретироваться более 1,500,000 человек с высшим образованием.
Россия в их лице утратила богатейший интеллектуальный потенциал, о котором нынче можно разве что только горько и до чего ведь бесцельно теперь сожалеть.
Но тем-то людям еще сколь неслыханно повезло, раз продолжили они свою жизнь за границей, а не сварились в адском котле бесовского большевизма.
Страна была отброшена назад, обезглавлена, распята, а то, что в ней оставалось хоть сколько-то мудрого, сколь усердно до чего яростно использовалось для одного лишь более чем бессердечного укрепления всех тех больших большевистских имперских амбиций, а вовсе не во имя улучшения жизни простых советских граждан.
К тому же Советская власть и к своему народу всегда вот была более чем непосредственно обращена одним лишь дулом и дубинкой и отнюдь не во имя одного безудержного устрашения.

И вот люди, вполне уж могшие применять свои интеллектуальные способности ради создания благ и удобств граждан своей, да и других стран тратили буквально все свои силы время на одно лишь сколь бессмысленное сотворение всевозможной военной техники.
Кто-то, конечно, тут же (и вовсе не без весьма зоркой до всяческих общих достижений гордости), ясное дело, подумает, что раз он жил в великой империи, то, значится, ради ее весьма столь грандиозных планов вполне можно было в той самой до чего именно немалой степени явно уж пожертвовать собственными личными удобствами.

Однако вот, к примеру, та же северо-американская империя за время Второй мировой войны более чем в два раза увеличила весь свой и без того немалый золотой запас.
Причем все это было осуществлено вовсе не за счет весьма активной добычи золота на исконно русской Аляске, нет, уж попало оно в закрома заокеанской родины именно в связи с наплывом через океан потом и кровью людскою добытого золота, которым тогда оплачивались поставки оружия и боевой техники в Советский Союз.
Хотя вполне вот возможно было бы договориться и несколько явно иначе!

Да и после войны страна, имевшая возможность делать деньги на продаже своего оружия, отдавала его совсем ведь задаром, вроде бы как в долг всем своим совершенно так нелепейшим союзникам под дружные обещания уж когда-нибудь еще непременно за него более чем подобающе и сполна действительно расплатиться.

Вот, к примеру, африканская война между Эфиопией и Этерией.
Обе стороны воевали советским оружием, даденным им в разное время даром за сколь весьма и весьма сладостные слуху советских бонз доблестные обещания всенепременно выбрать именно «тот самый единственно верный» социалистический путь развития.

Но то еще, по крайней мере, шли разборки одних африканцев с другими, ну а на Дальнем Востоке все ведь порою выглядело совершенно иначе.
Именно так все и было с тем уж после смерти Сталина более вовсе-то отныне совсем и не дружественным социалистическим Китаем.

Как то было в стихах Владимира Семеновича Высоцкого
«Как-то раз, цитаты Мао прочитав»:
«Мины падают, и рота так и прет,
Кто как может - по воде, не зная броду.
Что обидно! - этот самый миномет
Подарили мы китайскому народу».

Вот уж подарили, так подарили, и, наверное, именно затем дабы им-то по зубам затем сдачи когда-нибудь при случае из одной большой и искренней благодарности разом и получить.
И ведь неминуемо все те подобного рода большие политические дела, безусловно-то, еще до чего только значительно сказывались на уровне жизни трудящихся, причем вовсе совсем не на самих себя они тогда столь счастливо работали, а на то самое первое во всем мире, более чем «передовое» (ногами вперед крестьянства) пролетарское государство.

Из зарплат всех его простых, безусловно, так, всегдашне нищих граждан была заранее изъята плата как за бесплатное образование, да и за медицинское обслуживание, а еще и на содержание революционного режима Кубы, а также и на военную и экономическую помощь дружественным СССР «папуасам Новой Гвинеи».
В подобных условиях было бы вовсе невозможно рассчитывать на истинное трудолюбие народа, который прекрасно то, понимая, что его сколь беззастенчиво беспрестанно грабят, сам вот тащил все, что только плохо лежит.
Этим лишь дополнительно еще ужесточая условия своего и без того подчас столь повседневно так более чем всецело безрадостного существования.
А между тем все еще могло быть и, безусловно, уж именно совершенно иначе, учитывая сам тот факт, как вот все-таки охали да ахали иностранные специалисты, когда им демонстрировали образцы ранее попросту сверхсекретной военной техники.
Но то ведь исключительно вооружения!
Однако у России теми самыми безнадежно вконец обессмыслившимися, бессовестными скотами-большевиками была попросту начисто исторически отвоевана всякая возможность более чем успешно конкурировать с Японией в области создания самых современных изделий ширпотреба.

Вот если бы не было революции, то уж тогда русские телевизоры, видеомагнитофоны, стиральные машины и в самом-то деле, а вовсе не по одной лишь исключительно лживой красной пропаганде, ни в чем бы никак не уступали самым наилучшим мировым образцам.

К тому же имелись и весьма ведь конкретнейшие шансы, что они бы по всем своим параметрам их еще и, несомненно, уж во многом бы превосходили!

Русский народ очень так даже весьма талантлив в плане всего своего вовсе ведь явно нисколько не предприимчивого изобретательства, и суммарное количество всех его изобретений в плане революционного новаторства в области развития техники превышает буквально любые, какие только кому еще будет угодно… всевозможнейшие стандарты.

И кстати, наиболее конкретный пример подобного рода до чего резкого прорыва в области технологий – это ведь опыт той же Японии, очень даже быстро превратившейся из полуфеодального государства в сверхсовременную державу, он-то и может послужить вполне полноценным подтверждением, данным вовсе не случайно брошенным в пустоту праздным словам.

Однако уж для истинного, и нисколько не празднично восторженного осуществления чего-либо вообще подобного надо было еще подтолкнуть колесо истории вовсе не в этическом, а прежде всего именно в политическом смысле, что неизменно всегда приносило явную пользу, когда речь шла о вполне действительно разумных реформах.
После выражения народного гнева в 1905 году и впрямь-то следовало положить конец всему тому безнадежно одряхлевшему царизму, оставив монарху одни лишь помпезно величественные, церемониальные функции.
Однако тот самый сущий испуг бескрайнего русского бунта сколь явно во многом еще поспособствовал именно тому, что та самая российская интеллигенция буквально сходу отказалась от всякой существенной поддержки той-то опричной державы, до такого невиданно жуткого, варварского состояния, безусловно, доведшей свой собственный самый же разнесчастный в мире народ.
Как будто последний самодержец был во всем лично в ответе не только за все свое самое полнейшее безволие, но также и за все те так или иначе имеющиеся грехи его столь ведь порой совершенно нерадивых подданных.
Но все же тому распоследнему российскому царю надо бы вполне еще воздать по всем его столь нескромным заслугам в яростном деле постепенного расшатывания собственного трона.
Дума едва ли являлась чем-либо большим, нежели чем самой-то явной, весьма ведь откровенной видимостью демократии и одной лишь условной для всех тех, так или иначе имеющихся в ней сторон бессмысленной толкущей воду в ступе говорильней, вовсе так ни о чем уж действительно повседневно поистине важном.

Идею оголтелой, сутолочной болтовни всячески спонсировал и раздувал сам царь.
Вот два свидетельства друга его детства.
И. Сургучев. «Детство Императора Николая II»:
«Жорж однажды похвалился, что он может показать, как маме кланяется Хоменко, но условие: мы должны съесть по пол-ложки песку. Я отказался, но Ники с заранее смеющимися глазами съел и к вечеру был болен, и пришлось вызвать Чуку вера. В «игральной» комнате всегда была горка песку».

«Что это? Откуда яма? Кто допустил?!
Теперь догадываюсь, что у него промелькнула мысль: не было ли здесь покушения на детей?
Но Нику снова схватил хохотун, и он, приседая, чистосердечно объяснил отцу все: как я вчера поколотил его за шар и как он мне сегодня отомстил.
Великий Князь строго все выслушал и необыкновенно суровым голосом сказал:
— Как? Он тебя поколотил, а ты ответил западней? Ты — не мой сын. Ты — не Романов. Расскажу дедушке. Пусть он рассудит».

Из двух этих сценок более чем отчетливо во всем проглядывает, все уж как оно только есть внутреннее естество Николая Второго.
И был он сколь явно человеком довольно безвольным, слабым духом, но хитрым и при этом и впрямь до чего легко подпадающим под всякое чужое достаточно сильное влияние.
Ну, а при подобном государе - государство на Руси совершенно ведь никак не могло не пойти-таки прахом.
Потому как в условиях самодержавия без действительно достойного умом, толкового царя соблюдать все те имеющиеся в стране законы, разве же кто-нибудь тогда поистине станет?
А кроме того, пойдет еще и тот самый до чего форменный грабеж и сущая беспрестанная междоусобица.

И главное, всем этим событиям будет еще всецело придан, самый что ни на есть скандальный характер, и уж будут они повсеместно обсуждаться и чрезвычайно зрелищно в самых суровых лицах всеми ведь осуждаться…
Времена тогда еще были весьма либеральные, что, однако, вовсе никак не повлияло на все те, что и ранее в точности таковые… и впрямь уж царящие во внешне подгнившей империи доподлинно вполне ведь житейские нравы.
Наоборот, «наносной либерализм», несомненно, разве что еще во всем поспособствовал, куда только большему обострению всех тех старых общественных язв…

Раз уж весь этот мир - он таков, чего это нам тогда значит вообще же стесняться?…
То есть и до того, конечно, было весьма так немало буквально-то всяческого чиновничьего произвола, однако, при том самом последнем беспомощном самодержце - это до такой наивысшей степени совершенно так опостылело тогдашнему светскому обществу, что вовсе неудивительно его более чем двоякое отношение ко всей той совершенно внезапно приключившейся революции.

А будь это как-либо иначе, то все ведь само собой, пусть и медленно, но верно всенепременно бы тогда постепенно затихло.
Да только наивная вера безоглядно крепка!
И кстати, машина законодательного крючкотворства, вводящего народ во искушение своими сладкими обещаниями, вовсе не есть большевистское славное изобретение, а только лишь то, что досталось им по самому прямому праву наследия от той более чем безответственно всезнающей Думы.

Еще Лев Николаевич Толстой в его романе «Война и Мир» упоминал о том, что на Руси законов много, а исполнять их совершенно ведь некому:
«Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать».

Да и Салтыков-Щедрин пишет о том же в его книге «История одного города»:
«Как нарочно, это случилось в ту самую пору, когда страсть к законодательству приняла в нашем отечестве размеры чуть-чуть не опасные; канцелярии кипели уставами, как никогда не кипели сказочные реки млеком и медом, и каждый устав весил отнюдь не менее фунта».

Так что, уж то вовсе не только довольно предвзятое мнение разве что именно так одного из великих классиков.
Производить мертворожденные законы - это вот дело, куда только более легкое, нежели чем до чего и впрямь-то неукоснительно соблюдать кем-либо давно написанные, при этом вроде и правым делом действительно занят, да и деньгами государственными втихую ворочать никто уж нисколько вовсе не запретит.

Главное, старшее начальство слушать, а все остальное обязательно как-нибудь да пребудет всякому тому, кто ухо востро держать беспрестанно вот должным образом станет…
Так что, как то на деле и впрямь столь еще, несомненно, выходит, бездумная исполнительность и есть самое естественное свойство всего того российского чиновничества.

Вот как об этом отзывается Вилли Токарев в его песне «Высоцкому»:
«Сколько было ретивых, верноподданных слуг,
Что загнали поэта в заколдованный круг!..»

Или как уж оно было до чего великолепно отображено в поэме великого Грибоедова «Горе от ума»
Молчалин:
«В мои лета не должно сметь
Свое суждение иметь.

Чацкий:
Помилуйте, мы с вами не ребяты,
Зачем же мнения чужие только святы?

Молчалин:
Ведь надобно ж зависеть от других.

Чацкий:
Зачем же надобно?

Молчалин:
В чинах мы небольших».

Или еще как ведь именно о том же самом, собственно, написал в прозе великий Лев Толстой в его романе «Война и мир»:
«Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе».

Все уж везде от одной барской воли всегдашне до чего только вчистую в те временна непременно зависело.
«Барин приедет, он нас рассудит» - это и есть лейтмотив российской жизни буквально так испокон веков.

Но это вовсе не свойство самого же народа, а куда вернее, одна из тех целыми столетиями складывавшихся традиций, всецело возникших только лишь из-за тех весьма нелегких условий, в которых жили племена Русичей еще с былинных времен.

Ну, а будь между Россией и Азией хоть какие-либо серьезные природные препятствия, и уж чему-либо таковому на ее земле не бывать бы тогда попросту ведь никогда.
Постоянные набеги требовали одного же крепкого кулака, а то всем еще будет вовсе нисколько так в конечном итоге несдобровать.

Ну, а рука та должна была быть исключительно жесткой, а то ведь у власти сами собой непременно вырастут большие и малые головы, и понатворят они тогда чего им только самим, собственно, вздумается, да еще и в любом, не в одном лишь строго экономическом, но и в большом политическом смысле.

Веяния с Запада, несли бациллы, отравляющие мозг прекраснодушием и всеобъемлющей новоявленной дикостью, призванной уничтожить всю ту старую барскую лютость, да и зажить себе в мире и согласии, как людям еще изначально и было предначертано в старые добрые времена каменного века.
Ведь еще с тех довольно давнишних времен так и остались в памяти народов радужные иллюзии о жизни в общине безо всякой власти помещиков и фабрикантов.

Однако, кроме весьма явственного урона от саблезубых тигров и прочих хищников, однозначно уж еще тогда имело место великое множество смертей от всегда так бродивших где-то по соседству голода и болезней.
Ну, а социальная среда тогда носила те же черты, что и сегодня, только в некоем еще зачаточном состоянии.

Западная благочестивая и чистая Европа так и осталась, собственно, дикой, и только уж сколь ведь изящно она перекрасила всю свою именно еще изначальную дикую суть в некий совершенно иной, блестящий внешним лоском крайне обманчивый цвет, однако внутри ее все сохранилось точно таким, каким оно было всегда еще испокон веков.

Россия как пересечение всех дорог подвергалась влияниям, завоеваниям, нападениям со всех сторон, и свойства ее народа включают в себя как азиата, да так и вполне полноценного европейца, да только безо всякой практичности и вящего пренебрежения к ближнему только за то, что он во всем полностью иной по всей крови своей.

Всякое иное отношение к людям есть исключительно зрелое европейское влияние, и новоявленные националисты (те же, в сущности, фашисты) вовсе вот зря бьют себя в грудь, называя себя русскими.

Потому как, они - неэтнические западноевропейские вандалы, и все корни их психологии - в отрицании широкой русской души, путем насильственного надевания на нее узкого швабского намордника…
Это ведь этак еще с того самого тургеневского Базарова когда-то пошло.
Но мало того, верховная власть в России к тому же еще и гипертрофировала все те довольно-таки неблаговидные европейские черты, что вполне полностью однозначно случилось именно благодаря самым разным «благоухающим веяниям» как-то, совсем вовсе издалека долетавшим и до ее далеких берегов.
Это уж во всем напрямую касаемо и самой-то вообще как она только есть, столь ведь бездумной преемственности в смысле до чего исключительно рьяной попытки слепого копирования всей той европейской формы политической власти.
И это притом, что России, несомненно, была нужна вовсе не бессмысленным осиным роем так и гудящая Дума, а те самые повсеместные автономные выборные советы, которых на Руси почти никогда совсем не было.

То, что действительно можно привести в виде довольно яркого исключения, это ведь разве что одно лишь новгородское Вече, разогнанное Иваном Третьим и физически истребленное Иваном Четвертым.
В то самое время, как выборные органы солдатских депутатов являли собой всего-то лишь самодержцев из тех самых окопных клопов, что попросту до чего и впрямь исключительно запальчиво паразитировали на той всеобщей благородно пролитой нацией крови в совершенно уж непонятно кому, собственно, нужной Первой мировой войне.

И ведь все, чего эти «деятели» вообще творили, делалось только лишь ради того, чтобы всласть насладиться анархией, демагогической ахинеей и беззаконием, ими самими столь поспешно и совершенно бесславно и разнолико возглавленными.

Отныне обезглавленная армия стала оплотом вселенского разброда, а пришедшая ей на смену большевистская власть оказалась сущим подобием паутины, образцом удушающих тенет абсолютного деспотизма, который разве что лишь одна она и была способна создать.

Ведь это именно она и смогла породить ту самую неимоверно железную дисциплину, правда, исключительно там, где ей самой это и вправду было вполне более чем до чего только значимо выгодно.
А во всех прочих местах царили полнейший хаос и абсолютное чиновничье бездушие.

Ну, а всему тому на деле предшествовало, как и столь безгранично уж совершенно излишне потворствовало как раз-таки то абсолютно неблагоразумное создание многоликой Думы с ее весьма своеобразно каверзной фразеологией о понятиях, вербально воспринимаемых толпой, как право на вольную жизнь безо всяких сдерживающих широкую русскую вольницу всех-то ее прежних стальных оков.

Так что уж создание бесконечно говорливой Думы почти однозначно лишь разве что усугубило и без того донельзя шаткое положение империи и однозначно еще лишь ускорило ее (при таком-то царе) более чем неминуемую последующую погибель.
А ко всему тому тут и весьма дурным образом примешалась бездарно проигранная японская война.

И лишь подпадающий под любое наиболее сильное влияние самодержец и мог ввергнуть Россию в ту новую войну, на этот раз уже против Германии, будучи сам-то женат на немецкой принцессе, хотя ее мать и была англичанкой.
Да только, надо бы сразу с ходу заметить, простому российскому обывателю было совсем наплевать на все на свете весьма-то подчас широкие генеалогические древа, его-то вконец взвинтил сам уж явный факт того, что совсем оно не иначе, а новоявленная императрица сама родом из тех краев, где живут теперешние недруги Российского государства.
А надо бы вспомнить, что в той прежней России в царице, прежде так всего, видели именно же заступницу от всех невзгод и напастей.
А тут, значит, заступница сама оказалась уроженкой именно тех земель, где вечно полуголодным солдатам Российской империи надо ведь было теперь сражаться, участвуя в совершенно не нужной, в глазах российского обывателя тоже и впрямь-то тогда неимоверно страшной войне.
Нет, поначалу, может быть, и очень в чем-то даже, пожалуй, нужной, да только слишком уж она более чем немыслимо затянулась.
Вот чего еще можно найти по этому поводу в первом же томе «Хождения по мукам» Алексея Толстого:
«А что, скажите, из вашей деревни охотно пошли на войну?
-Охотой многие пошли, господин.
- Был, значит, подъем?
- Да, поднялись. Отчего не пойти? Все-таки посмотрят - как там и что. А убьют - все равно и здесь помирать. Землишка у нас скудная, перебиваемся с хлеба на квас. А там, все говорят, - два раза мясо едят, и сахар, и чай, и табак, - сколько хочешь кури.
- А разве не страшно воевать?
- Как не страшно, конечно, страшно».

Должно быть, и Николаю Второму тоже уж было довольно-таки страшновато лезть во всеобщеевропейскую мясорубку.
Однако последнего российского самодержца, со всей очевидностью, прежде всего, одолевал страх за свое доброе имя, он, наверное, вовсе не знал, что действительно прагматичный и умный политик все уж на свете сделает, чтобы до чего надежно так откреститься от любых своих устных обещаний.
Ну а бесчестность в политике - это одно вероломное несоблюдение официально подписанных договоров и международных соглашений.

Вот он, наиболее яркий и страшный пример его политики соглашательства буквально со всем, что только кому-либо еще будет угодно от него всенепременно вот сразу незамедлительно заполучить…
Попросту уж подчас надо было ему максимально полно выразить всю свою деликатность и безотказность, более всего между тем, несомненно, во всем подходящую простому, старательному клерку любой-то на свете нотариальной конторы, и вовсе не важно, где это именно она, собственно же, находится.

Витте Сергей Юльевич «Царствование Николая Второго»
«Я доложил Его Величеству, что турецкая контрибуция, согласно закону, ежегодно вносится в государственную роспись и затем в отчет государственного контроля и что об исчезновении этой статьи дохода сделается сейчас же всем известным. Я добавил, что это такие же русские деньги, как и всякие другие, входящие в роспись, что Турция нам платить контрибуцию в возмещение лишь части расходов, произведенных русским народом в последнюю восточную войну и что исчезновение из доходов этой суммы русскому народу в той или другой форме придется восполнить, и, наконец, что такая новая подачка Черногории по своим размерам переходит всякие пределы. В ответ на это Государь мне говорит:
"Что же делать - я уже обещал"».

О Боже мой! И это говорит великий самодержец огромной империи!!!
Чего тут удивительного, что он был и вправду готов стелиться ковриком под ногами его союзников по Антанте, Англии и Франции, а также и США…

Ему уж и вправду, значится, всячески так надо было взвалить на себя почти всю неимоверную тяжесть войны, чтобы только-то всецело укрепить давнишние дружеские связи…
Выйдя на войну с почти кровным родственником, он, кстати, сам и сделал первый шаг к пролитию крови своей семьи…

Но даже и совсем невольно влезши по самые уши в кем-то явно другим заваренную кашу, он сколь явно мог бы еще все-таки остановиться, сделать шаг в сторону от разверзающейся под его ногами пропасти.
Да запросто он мог полностью завязать со всякой войной, еще ведь за год до своего именно что полностью вымученного отречения, причем подписав мирный договор с Кайзеровской Германией, он и впрямь еще мог бы с честью полностью успокоить весь тот бурлящий поток сущего недовольства в российском обществе.
Не надо было ему вести войну до победного конца, поскольку даже, до чего и впрямь доблестно дойдя до города Берлина, он бы и тогда гроша ломаного от своих европейских СО-РАТНИКОВ УЖ ТОЧНО БЫ вовсе и близко не получил.
Однако уж его весьма доблестные союзники и этим удовлетвориться нисколько ведь вовсе совсем не пожелали - им-то надо было сколь неимоверно явственно большее…

Раз кое-кто уж столь окончательно полностью понял, что Россия - сосед вовсе никак небезопасный, однозначно еще и вправду способный отхватить себе кусок землицы на востоке, а потому, ее и следовало полностью развалить до основания, чтобы в будущем сделать из нее раздробленную на куски колониальную страну под протекторатом развитых западноевропейских стран.
Но будет, несомненно, куда только получше эту тему как-либо особо не затрагивать, а вернуться ко всем тем внутренним российским делам.
Жизнь в сырых и мерзлых окопах вполне ведь еще поспособствовала всеобщему солдатскому недовольству, что, впрочем, более чем понятное, в самой этак своей сущности, дело…
Российский мужик, конечно, весьма, терпелив, но тут надо бы действительно понимать, что позиционная война подразумевает под собой довольно длительное топтание на одном месте, скученность, тиф, крыс и вшей.
А, кроме того, надо бы учесть и сколь большую предприимчивость всякого разного рода тыловых интендантов, разворовавших все, что плохо лежало по его до чего только весьма длительному пути к никак нисколько вовсе не близкому фронту.
А так же еще позиционная война имеет и другие весьма «большие повседневные прелести»…

Вот как они вовсе ненавязчиво описаны в «Хождении по мукам» Алексея Толстого:
«- Пять миллионов солдат, которые гадят, - сказал он, - кроме того, гниют трупы и лошади. На всю жизнь у меня останется воспоминание об этой войне, как о том, что дурно пахнет. Брр…»

Да ведь и этого было бы, едва ли во всем полностью до конца истинно так весьма предостаточно!
К тому же еще и мистические склонности российской царицы тоже довольно успешно во всем поспособствовали распространению о ней всевозможнейших грязных слухов.

Вот чего пишет об этом генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»:
«Постоянные роды, нетерпеливое ожидание сына и наследника престола, темные разговоры о том, что она порченая, что у нее сына не будет, волновали ее, мучили и делали несчастной. Муж раздражался всякий раз, как она приносила ему дочь, в народе было разочарование, придворные, министры, чувствуя, что она не в силе, были холодны с нею. Она ударилась в мистику. Черногорские принцессы Анастасия и Милица Николаевны, называвшиеся в придворных кругах просто: Стана и Милица, ставшие великими княгинями, увлекли Императрицу в ряд темных суеверий, вывезенных ими из родных гор, смешанных со слащавым сентиментализмом Русского института. Они выписали к себе и представили ко Двору лионского аптекарского ученика, француза-проходимца Филиппа Низие. Филипп называл себя святым, говорил, что он может творить чудеса, в Лионе у него был якобы особый "cour de miracles" (* - Двор чудес), где он исцелял больных. Он заверил Императрицу, что, когда он с непокрытой головой - он не видим. Он ездил в шарабане по Царскому Селу с Государем, императрицей, Станой и Милицей, без шапки и уверял, что он не видим. Все видели жирного, волосатого француза в черном платье в обществе Государыни и великих княгинь. Ей говорили, что видели его. Она возмущалась. "Ах, полноте, - говорила она, - этого не могло быть. Филипп невидим. Вам лишь казалось, что вы его видели, потому что вы не верите, надо верить".
Филипп занимался предсказаниями, и некоторые предсказания были очень удачны - это усиливало веру в него. Сознательно или бессознательно, Стана и Милица втягивали Императрицу в мир предрассудков, суеверий, какой-то чисто средневековой веры в чудеса, предвидение, предопределение. Этим пользовались. За Филиппом ухаживали, искали его расположения, назначения попадали в руки проходимцев, подкупных людей. Филипп сказал Императрице, что она беременна, и несколько месяцев она морочила окружающих и даже врачей своею мнимою беременностью. Филипп внезапно умер за границей, но он оставил глубокий след в душе Императрицы. Она жаждала иметь подле себя другого прорицателя, который взял бы на себя ее судьбу и судьбы Родины. Услужливые люди искали заместителя Филиппу».

Ну, а в дальнейшем при дворе объявился чудотворец Распутин, и уж беззаветная вера в него царской семьи сама собой, несомненно, так подорвала весь институт веры в монарха, на которой и зиждилась вся его власть над Российской империей.

Потому что вера в царя было наилучшей охранной грамотой царствующего дома Романовых, а ее полнейшее отсутствие, наоборот же, явилось самым наихудшим из всех возможных зол для всей ведь структуры светской, да так и духовной власти.
Помнится, у Льва Николаевича Толстого об этом в «Войне и Мире» до чего только хорошо было сказано:
«Как бы счастлив был Ростов, ежели бы мог теперь умереть за своего царя!
- Вы заслужили георгиевские знамена и будете их достойны.
"Только умереть, умереть за него!" думал Ростов.
Государь еще сказал что-то, чего не расслышал Ростов, и солдаты, надсаживая свои груди, закричали: Урра! Ростов закричал тоже, пригнувшись к седлу, что было его сил, желая повредить себе этим криком, только чтобы выразить вполне свой восторг к государю».

Но так оно было разве что, пока Россию не захлестнула волна всеобщего дичайшего вольнодумства, основанного никак не на желании большей свободы, а прежде всего на стремлении вдохнуть в этот мир новое дыхание жизни, поскольку прежний, давно погрязший в сенильной старости творец явно не столь и шибко старался, его некогда создавая.

И главное, сколь безупречно была и впрямь безнадежно так вполне прямая жизненная необходимость в том еще самом начале 20 века вполне отыскать государю российскому некую более чем удобную замену, включающую в себя все те извечно прежние атрибуты, только лишь усиленные новыми символами веры в его великое всемогущество.
А иначе они столь уж основательно образовались именно сами только вот, будучи как есть исключительно отчаянно вывернутыми на самую ту еще свою более чем до чего отъявленно бесчеловечную изнанку.

Причем «каков поп, таков и приход» - как все же верна эта всем общеизвестная поговорка.
И во вполне и впрямь столь немыслимо изумительном и более чем на удивление так вовсе нескромном соответствии со всеми теми задушевными задатками последнего министра внутренних дел царского правительства, и обстояли уж все те донельзя мрачные дела в том самом его осатанело пропахшем рыцарским духом царстве-государстве.
И до чего верно о нем и его наиболее ближайшем окружении пишет Александр Блок в его книге «Последние дни императорской власти»:
«Протопопов стал управлять министерством, постоянно болея "дипломатическими болезнями", при помощи многочисленных и часто меняющихся товарищей; среди них были неофициальные, как Курлов, возбуждавший особую к себе и своему прошлому ненависть в общественных кругах. Протопопову, по его словам, "некогда было думать о деле"; он втягивался все более в то, что называлось в его времена "политикой"; будучи "редким гостем в Совете Министров", он был частым гостем Царского Села.
С первого шага, Протопопов возбудил к себе нелюбовь и презрение общественных и правительственных кругов. Отношение Думы сказалось на совещании с членами прогрессивного блока, устроенном 19 октября у Родзянки (см. прил. V в конце книги); но Протопопов, желавший, "чтобы люди имели счастие", и полагавший, что "нельзя гений целого народа поставить в рамки чиновничьей указки", оказался, несмотря на жандармский мундир Плеве, в котором он однажды щегольнул перед думской комиссией, неприемлемым и для бюрократии, увидавшей в нем мечтателя и общественного деятеля, недаром сам Распутин сказал однажды, что Протопопов - "из того же мешка", и что у него "честь тянет Протопопова, который "стал в контры с собственной думою" и заставил многих сделать из него "притчу во языцех" и отнестись к нему юмористически. Характерно, например, его (ставшее известным лишь впоследствии) знакомство с гадателем Шарлем Перэном, едва ли не германским шпионом, о чем и предупреждал директор департамента полиции; Протопопов не хотел об этом знать, веруя в свой "рок"; он неудержимо интересовался тем, что говорил ему Перэн: что "его планета - Юпитер, которая проходит под Сатурном, и разные гороскопические вещи».

Мистика и аморфно идейный конформизм более чем неплохо же могут ужиться в одной отдельно взятой стране и даже всецело проистекать одно от другого.
Причем все ведь тому вполне наглядные первопричины очень уж верно описал Иван Ефремов в его гениальной книге «Час Быка»
«— Когда человеку нет опоры в обществе, когда его не охраняют, а только угрожают ему и он не может положиться на закон и справедливость, он созревает для веры в сверхъестественное — последнее его прибежище».

А что это ему еще, собственно, остается делать, если в стране говорливая разобщенность достигла самого наивысшего своего апогея.
А ведь именно как раз поэтому тогдашняя Дума и стала более чем явной предшественницей уж того самого немыслимо страшного бредового сна, длившегося целую историческую эпоху…
И кстати, не нагадали ли некие прорицатели России ее вот грядущих правителей?
Керенский и Ленин были представителями одного знака Зодиака, и родились в одном и том же городе Симбирске.
Ну, так было ли то простое совпадение или нет, то уж выяснить, скорее всего, попросту именно что никогда совершенно так не удастся, ну а то, что новыми оказались одни лишь лозунги да лица… это и есть самый непреложный и весьма, кстати, более чем естественный факт.

Однако сами-то причины для возникновения этакого новообразования под названием СССР вовсе-то не отыскать посреди одних лишь тех разве что только внутренних аспектов всего российского бытия.
Когда совершено некое ужасное преступление, надо бы всенепременно изыскивать именно так того, кому оно было действительно выгодно.

То, что Октябрьскую революцию оплатил германский Рейх, в том, конечно же, нет вовсе так никаких сомнений, да только откуда это у кайзера обнищавшей за войну Германии оказались в наличии такие огромные деньги?…
А надо бы заметить, что и Япония устроила революцию 1905 года тоже не за свой собственный счет, а на средства, отмытые на американской бирже.

Америка в апреле 1917 вступила в Первую мировую войну, пред тем со всей той еще весьма изощренной хитростью вполне так очистив себе поле деятельности от далее вовсе-то никому и не нужной, давно уже сделавшей свое ратное дело - Российской империи.
Россию можно было списать со счетов, сдать ее в утиль исторического процесса, да и столь радостно ее неспешно оккупировать с целью нанесения культурного слоя, а иначе говоря, полностью ее поработить, чтоб уж затем высасывать из нее все соки…

А вот для того и нужны были волнения в столице, те самые, что в конечном итоге и привели к отречению довольно недалекого умом императора… Он был не только слаб духом, но и слаб всеми свойствами своей донельзя приземленной, но до чего при этом безбожно набожной души…

Его мир был узок, в нем царили призраки и тени…
Страна, снедаемая коварством и похотью сытых высших классов, не имела еще уж изначально нормального прошлого…
Однако вот без бесов-большевиков поддержанных и спонсированных внешними силами, она вполне имела все шансы обогнать весь остальной мир при помощи всевозможных блестящих технических нововведений…
Да только этого тогда так и не произошло еще ведь и потому, что господа западные стяжатели «нацелили вилку» на весьма же для них аппетитный кусок русской земли…

Их вовсе не устраивал сам по себе факт, что Россия еще может, в конечном итоге, развиться в сильную державу, способную диктовать свою собственную волю, им-то надо было устроить гражданскую резню, а затем и встать на сторону тех, кто непременно еще окажется, пусть даже и незначительно, но сильнее…
И не оттого ли призрак коммунизма, контрабандой провезенный из Западной Европы, и послужил-таки тем самым зловещим «запалом к накопившемуся за века пороховому погребу» общественного российского недовольства?

Того, значит, самого что было ведь вызвано всегдашним, а главное вездесущим унижением человеческой личности в той-то до чего всегда так патриархальной и относительно пока еще сытой Российской империи, а также вот все это было до чего неразрывно связано именно с тем до чего отвратительно повальным разграблением всего и вся…
А все же вовсе не стоило бы буквально до кучи сумрачно сваливать всю ту неимоверно страшную вину за произошедшее с Россией на одну лишь чью-либо вопиюще зловещую внешнюю волю, как то более чем беззастенчиво делает великий англофоб Николай Стариков.

То, что враги злы и хитры, еще никак не умаляет ответственности всех тех из своих, которые неизменно младенчески простодушны и наивны, хотя им совершенно нисколько так вовсе не следовало быть малыми детьми в большой международной политике.
Однако очень уж на Руси было принято либо кивать на государя как на надежу-батюшку, либо иметь свой личный огород, а в нем-то как следует, и окопаться, а вокруг хоть трава не расти.
Само назначение послов часто являлось своего рода изгнанием проштрафившегося ближника навроде «Посол вон».

Всеобщее неуважение к людям, думающим своей, а вовсе не чужой, барской головой, тоже во многом способствовало издревле еще более чем неизменно на Руси существующему, самому вот вызывающему отрицанию вполне полностью разумных основ ведения всех тех общественных дел.
И уж делалось это в одну лишь явную угоду подобострастному киванию часто во всем непримиримо невежественному, да и туповато воинственному начальству.
Да и российскую армию зачастую использовали не во имя защиты своего отечества, а именно ради поддержания всего своего достойного авторитета посреди спесивых европейских монархов…
А солдат, он ведь все видел и себе на ус мотал.

Так, что вовсе нечего удивляться сущей приверженности народа к бунту после всех тех столь совершенно несоизмеримо с мирным временем длительных трех лет самого безвылазного сидения в окопах совсем этак непонятно за какие безмерно чуждые простым людям чьи-то явно собственнические интересы.

Солдат, их уж очень сильно тогда обижали и держали за сущий скот.
Не все, конечно, и другого к ним отношения тоже вполне тогда более чем хватало, однако озверелая толпа хороших от плохих нисколько совсем вот не отличает.
Но должны ведь были к началу в 20-го века уж действительно появиться исключительно своевременные законы, попросту никак отныне не дозволяющие офицерам бить солдата, словно бы он норовистая лошадь, а не человек.
Взгляды на муштру в 20-ом веке надо было весьма решительно раз и навсегда поменять в свете, куда значительно большего уважения к тем, кому и впрямь уж самой судьбой было во всем действительно предначертано быть в России столпом и защитником во все те грозные времена ее великих бед и напастей.
Армия в России - главный оплот государственности – основная, ее опора и защита.
А, кроме того, ее всегда держит под собой одна лишь только рука…
А без оной простому народу, чтобы взбунтоваться, достаточно было только лишь явную слабину в единый миг так почувствовать.
А уж на нечто подобное Николай Кровавый совершенно так точно тогда вот сподобился - манифест отречения, подавшись на угрозы генерала Рузского подмахнув (далее неприличные слова).

Сначала коммунисты царя убили, ну а затем, когда он им вновь вдруг для чего-то вовсе так недвусмысленно понадобился и скорее всего именно в качестве явной подпорки под престол президента Ельцина, они его взяли да со всем его семейством разом канонизировали.

А между тем незабвенный Николай Второй вовсе не был хоть сколько-то достоин участи умершего мученической смертью святого, ему попросту создали именно подобного рода внешний имидж.

Причем создали его именно те, кто, до конца осознав все размеры бедствия, ими причиненного своей стране, не долго думая выбрали в «ряженные в святых» как раз тех, кого они некогда совершенно безжалостно свергли.

И все же, слава тебе Господи, что не пришлось им проливать точно тех крокодиловых слез по поводу участи всех тех других правителей мира сего, до того совсем и впрямь бездумно вот до конца загубив всю, как она есть, мировую экономику.
Все-таки как-никак, а разум восторжествовал, и большевики мировую революцию раз и навсегда безвременно профукали.

Вслед за Октябрьским переворотом в Баварии и Венгрии тоже произошли кратковременные смены власти, а в Италии имели место сколь же сильные рабочие волнения.
И кем только были они тогда весьма щедро и основательно проплачены?

Коммунистам, им ведь не столько свою страну надо было вдоволь ржаным хлебом накормить, сколько всенепременно надобно было им раздуть мировой пожар, как того вот и требовала их безумная, сатанинская идеология.

Да и сам момент был для того более чем вполне подходящий, чтоб уж недовольство рабочих можно было очень-то даже легко во всем растревожить и воинственно смело во всем разбудить.
Да только без действительно думающих людей все это - совершенно так напрасный мартышкин труд!

А ведь можно прийти в ужас от одной мысли, что вообще могло бы случиться, кабы те вовсе не склонные к непротивлению злу интеллигенции всех этих явно управляемых «реакционными правительствами» держав не отринули бы напрочь бесславный путь того безо всякого сна и отдыха находящегося в поисках хоть какого-либо пропитания босоного коммунизма.

Так как в каждом отдельном государстве всенепременно имеются в более чем должном непременном наличии свои лицедеи-адвокаты, из тех людишек, кто не только окажется на высоте, когда надо будет раздеть клиентов до последней нитки, но и с радостью бы поучаствовал, а то и возглавил нисколько неправый дележ всей своей великой страны.

И все это вполне естественно, что под тем еще кровавым соусом вящего избавления от всех тех до чего только тяжких пут прежнего злого тиранства.
Так чего уж им было, собственно, не прибрать к своим отнюдь не мозолистым рукам всю ту червем сомнения нисколько пока ведь и близко нисколько не точеную державу?
Именно этаким злодейски хитроумным ловеласом-адвокатом и являлся же тот кровавый прокурор всея Руси Владимир Ильич Ульянов.









Читатели (24) Добавить отзыв
 

Литературоведение, литературная критика