«В строительной тачке, стоявшей неподалёку от крайней опоры моста, лежал окоченевший труп. Видно было, что боец пролежал как минимум неделю, тело успело вмёрзнуть в изрытую взрывами землю, и отдирали его вместе с кусками пиксельной формы. На труп никто не обращал внимания, он был такой же частью пейзажа, как лужи с застывшей грязью, как упаковки с водой, как цинки с патронами».
Такой картиной встречает читателя пространство романа Дмитрия Филиппова «Промка». Пространство нездоровое: земля «засеяна» телами людей. Тела не захоронены, а брошены на съедение лисицам и крысам. Живой человек кажется лишним, случайным в пространстве, напоминающем поверхность лунного кратера. Пространстве, которое «сожрал хаос разрушения, с хрустом перемолол всё, до чего смог дотянуться».
Здесь нет пригодных для жизни человека строений. Есть только «размотанные в хлам остовы зданий». А поэтические названия «Осина», «Черёмуха», «Дуб», «Груша», «Кипарис» скрывают либо грязный, тёмный, сырой подвал, в котором «стены и потолок прогнулись от прилётов и были готовы рухнуть в любой момент», либо разрушенный ангар. Исключение - «Слива», подвал добротный и просторный, где работал генератор и был свет.
Однако если лунный пейзаж – символ тишины и неподвижности, то Авдеевская промзона – место, где, стоит человеку выйти на открытый участок, в него тут же полетит «горячее, свистящее, жужжащее железо». «Кусок асфальта, лысый, посечённый пулемётом кустарник, воронка от взрыва, неразорвавшаяся «морковка», снег, воздух – абсолютно всё в этом проклятом месте хочет тебя убить. Хочет сделать так, чтобы ты перестал дышать и стал частью этого пейзажа».
Вот один день из жизни бойца с позывным Спрут. Был получен приказ «штурмануть мосты на южном фланге». Группа находилась уже в блиндаже под мостом. «И в этот момент раздался резкий свист, от которого заложило уши, и сразу же оглушительный взрыв». По мосту начал работать танк. Едва танковый обстрел прекратился, «внезапно сверху раздался громкий хлопок, и тут же на мост, как горох, посыпались суббоеприпасы, падали на пролёт моста и разрывались прямо над головой». Обстрел кассетами продолжался ещё полчаса, а потом прилетели камикадзе. «Дроны кружили над мостом, парализуя бойцов своим противным визгом». Когда дрон заходил на удар, «звук становился высоким, визжащим, переходящим на фальцет, и практически сразу раздавался взрыв».
«Так продолжалось до полудня. Сначала работал танк, потом летели кассеты и мины, следом мчались к цели камикадзе». После полудня «интенсивность обстрела снизилась. Раз в десять минут над головой разрывался кассетный боеприпас». Небо продолжало жужжать: к мосту летели камикадзе. Обстрел прекратился только когда стемнело. Ночью противник безуспешно попытался штурмануть мост. «По мосту опять начал работать танк, но уже не так смело, как днём, и не так результативно».
Такой порядок вещей на промке никого не удивляет. Напротив, отсутствие обстрела – противоречие норме, повод для волнения.
Двое сапёров, Вожак (Кирилл Родионов) и Калина, получили задание дистанционно заминировать подходы к Плите и Ларьку. Для этого им нужно пробежать пятьдесят метров до Скелета – каркаса из металлических швеллеров. «Вожак слышал, как шумит кровь в висках, как крошится мёрзлая земля под ногами». Но ни выстрелов, ни визга дронов слышно не было. «Где прилёты? – подумал Вожак с тревогой. – Почему по нам не работают?» Сапёры отстреляли из гранатомёта семь мин. «Арта по ним так и не отработала». В репликах персонажей неподдельное беспокойство:
- Ну где же вы? Почему молчите? Так не бывает…
- Что же творится?
- Странно всё это. Неспокойно как-то. Так не бывает.
Близость смерти не позволяет героям романа передвигаться по промзоне и работать иначе, как на пределе физических сил.
Первый виток временной петли, в которой оказался Вожак. Они с Калиной что есть силы бегут по открытому участку от Сливы до Дуба «мимо сожжённой «бэхи», мимо валяющихся на дороге трупов, мимо отстрелянных «морковок», мимо воронок, мимо смерти, щедро разбросанной горстями справа и слева». Пробежав половину пути (десять секунд, двадцать?), Вожак слышит свист мины и тут же разрыв. Ещё пять секунд – и вот он Дуб. «Вбежали на пригорок, спотыкаясь и падая, без сил, буквально на карачках заползли в спасительную дыру укрепа. Короткая пробежка вымотала до смерти. Вожак упал на пол, глотал кислород пересохшим ртом и никак не мог надышаться. Голова зазвенел и поплыла. К горлу подкатила пустая желчная рвота».
В адском пространстве промки что-то неладное происходит со временем. Оно то ломается на кусочки, то растягивается, как жевательная резинка.
В уже упомянутом эпизоде, отстреливая мины из гранатомёта, Вожак мысленно отсчитывает: «Ещё пять мин. Тридцать секунд на каждую. Ещё две с половиной минуты. Долго, очень долго».
Две с половиной минуты – это почти бесконечность, когда «всё висит на тонкой ниточке»: «Всё, хохлы отдуплились, навелись. Вот прямо сейчас будет прилёт». Каждая лишняя секунда кажется непомерно тяжёлой, напитанной кровью, потому что несёт с собой смерть.
А иногда всё сливается в один долгий день.
Группа Кремня получила задание «дойти до Кипариса – самой северной точки промки, закрепиться там и начать штурм Ларька». При этом закрепиться на Кипарисе не представляется возможным: крыша у здания начисто сметена, а подвала просто нет. Ларёк же, напротив, - добротное здание, все подвальные щели и окна которого оборудованы противником в огневые точки. После третьей неудачной попытки взять Ларёк оказывается, что никто из бойцов точно не знает, сколько времени продолжается штурм.
- А вы заметили, что вчера по нам «комики» не работали? – спросил Малец.
- Спасибо танкистам, всё на себя приняли… И это не вчера было – сегодня утром, - произнёс Инженер.
- Да?... А мне казалось, что вчера. Вообще такое чувство, что мы здесь месяц уже.
- Два дня, братан, - улыбнулся Призрак.
- Не два, а три, - поправил Кремень. – Хотя… Я уже и сам запутался.
Итог подводит Инженер: «Живём от штурма до штурма. Так что какая разница?» И с этим никто из присутствующих уже не спорит…
«Время на промке текло по-другому, было вязким и мутным, - замечает повествователь. - Сама ткань времени разрывалась, и из неё выпадало ощущение будущего. На промке не было «завтра».
В этом противоестественном, проклятом, месте «нет ни жизни, ни света. Ничего нет, кроме смерти». Не удивительно, что Вожаку промка представляется аномальной зоной, наделённой сознанием: изувеченное пространство словно стремится отторгнуть, уничтожить причиняющего ему боль человека. А потому и видения Вожака, и временная воронка, в которую затягивает героя, воспринимаются читателем как нечто для этого места естественное.
Смерть и страх. Эти два слова повторяются в романе едва ли не на каждой странице. Страх может быть «кислым», «липким», «выжигающим кислород в душе». А может быть «правильный, рабочий страх». Но «на войне боятся все! Абсолютно все!»
Потому что каждый, попавший на войну, открывает для себя горькую истину: «он не просто смертен, а внезапно смертен». Здесь смерть, как хозяйка, «приходит, когда захочет и к кому захочет».
Этот ад превращается в ад в квадрате, если боец попадает в подчинение командиру, для которого жизнь солдата – ржавая копейка. Вожаку и его товарищам повезло в этом отношении. Да, с одной стороны, майор Гувер – командир жёсткий, в чём-то даже жестокий. «Любой, самый незначительный проступок всегда карался строго и неотвратимо».
Вожак и Калина, не дойдя до Сливы, заминировали нужный участок, отстрелявшись с Черёмухи. Чудом группа вернулась в роту в полном составе. Однако…
- Я. Приказал. Дойти. До Сливы, - сквозь зубы произнёс Гувер. Воздух поплотнел в подвале, стал вязким, тяжёлым.
- Сегодня отдыхаете. Завтра утром тем же составом идёте на Сливу. Задача прежняя, - выносит Гувер свой приговор.
При этом жизни бойцов ему далеко не безразличны. Мы видим, что командир искренне горюет, узнав о гибели Калины. Отправляя бойцов на задание, напоминает: «Обезбол не забудьте у старшины получить». Гувер до последнего старается помочь сохранить мужское достоинство сломленному страхом, потерявшему человеческий облик Чижу.
Майор стремится сохранить роту. Но с началом штурма Авдеевки «пришли в движение неподвластные ему процессы и энергии. Он был вынужден отправлять бойцов в убийственные, неподготовленные штурмы. Душу его накручивали на ржавый болт, и никому не было до этого дела».
Гуверу в романе противопоставлен другой командир – Весёлый. На первый взгляд, у Весёлого в отряде всё то же самое: железная дисциплина и трепет подчинённых перед своим командиром. Однако Гувер лютует, потому что ему кажется: чем сильнее он закрутит гайки, тем выше шанс спасти жизни бойцов. А за жёсткостью Весёлого – самолюбование, желание лишний раз насладиться своим «могуществом». Оказывается, когда начался штурм Авдеевки, «Товарищи» негласно возглавили боевые действия на южном фланге. «Весёлый впервые ощутил настоящую власть над людьми, дающую ему право казнить и миловать, и ему понравилось это ощущение».
Распекая бойца, обронившего тепловизионный прицел при возвращении с дежурства, Весёлый устраивает показательную порку: и бьёт себя кулаком в грудь, и кроет «залётчика» матом, и обещает обнулить. «Тварь», «мразь», «говно», «обморок» - Весёлый из кожи лезет вон, чтобы унизить, втоптать в грязь провинившегося бойца.
Возможно, на войне такой сценой мало кого можно удивить. Но вот беда: из своей «весёлой» прежней жизни чевэкашник принёс на войну прежние убеждения («Кто сильнее, тот и выживет», «Умри сегодня ты, а завтра я») и прежние привычки: «его потряхивало от нарастающей в груди злобы и голода», потому что «два дня назад закончился обезбол»…И когда Весёлый отдаёт приказ Фунту, своему подчинённому с вороватым взглядом, «родить» обезбол, тот отлично понимает, что ему следует сделать. При удобном случае Фунт обшарил аптечки Вожака и Калины и вытащил из каждой по тюбику.
В начале романа повествователь сообщает читателю, что при тяжёлом ранении человек умирает от болевого шока, если немедленно не вколоть ему обезболивающий препарат. Так погибает Калина, когда Вожак оказался во временной воронке во второй раз. Узнай Весёлый о гибели Калины, был бы он расстроен? Едва ли. Калина для него – один из «сраных мобиков», жизнь которого дешевле бутылки с водой и, уж конечно, дешевле тюбика с обезболом. Бойцы, считает Весёлый, должны хотеть умирать. Во всяком случае, кто-то должен. И ключевое слово здесь – кто-то.
Вероятно, так же рассуждают и те командиры, что отправляют неподготовленных парней «штурмовать неподавленные укрепы.
Впрочем. на выполнение задачи боец пойдёт, за редким исключением, не с командиром, а со своим сослуживцем. Именно поэтому, утверждает повествователь, «в двойке ли, в тройке, но ты должен быть уверен в своём напарнике; ты должен твёрдо знать, что он не бросит тебя в поле, не оставит истекать кровью, не сбежит во время обстрела».
Один из наиболее ярких примеров взаимовыручки в романе – спасение командира взвода с позывным Лапка, который был тяжело контужен – отбиты внутренние органы. Спрут и Малыш и сами оба ранены, но когда встал вопрос об эвакуации Лапки, Спрут, неожиданно для самого себя, вдруг заявил: «Мы с Малышом тебя потащим».
Пройти нужно было меньше чем полкилометра, но …в семидесяти метрах от противника. Почти сразу Спрут понял, что не дойдёт: на раненую ногу было не встать, «каждый шаг отдавался во всём теле разрядом тока, прошибало от пяток и до макушки». Спас обезбол. А потом они с Малышом шли, не думая о возможных минах, «просто шли на автопилоте, через немогу». Мина упала в пяти метрах справа. Малыш упал, «уткнувшись лицом в мокрую, росистую траву»…
Избавившись от бронежилетов, Спрут перекинул через шею три ствола и взвалил Лапку на спину. «Он шёл в одном темпе, не торопился и не останавливался. Дышал часто и зло, выдыхая углекислый газ вместе со слюной, не расходуя силы на то, чтобы сплюнуть. Спрут не был бессмертным и не верил в своё бессмертие – он просто дошёл до крайнего предела человеческих возможностей, когда есть только путь, только необходимость идти вперёд, а окружающего мира не существует вовсе. Убьют, так убьют. Будь что будет. Главное, идти вперёд, не упасть, не оступиться. И Спрут шёл».
Спрут спас Лапку и выжил сам. Ему дали отпуск. Может быть, глядя в зеркало на свои «побелевшие за ночь, словно присыпанные мукой ресницы, он рассказал жене, как спасал командира с забавным плюшевым талисманом – кроличьей лапкой…
Инженер, как и Спрут, до того как попал на фронт, был человеком, далёким от войны. И воином становиться не собирался. Но наступил момент, когда для спасения группы Кремня потребовались опыт, решимость, мужество одного человека. «За операцией следили из штаба армии. Приказ был взять Ларёк любой ценой».
- Нам не пройти, мы просто сдохнем там, - озвучивает перед четвёртой попыткой штурма мнение группы один из бойцов. Ответ Кремня категоричен:
- Значит, все сдохнем. Приказ никто не отменял. Взять Ларёк любой ценой.
Чтобы выполнить приказ, нужно взорвать Ларёк изнутри…
«Рюкзак со взрываниной был у Бомбера. Инженер обернулся к товарищу и спросил одними губами:
- Пойдешь?
Бомбер замялся, привалившись спиной к стене и отрицательно покачал головой.
- Тогда давай мне».
Но ведь мог и не спрашивать! Мог бы сказать: «Иди, сейчас твоя очередь». Но Инженер, как и Спрут, из породы тех людей, что носят в себе необъяснимую русскую тоску, стремление шагнуть за край.

Среди тех, кто вечно лезет на рожон, и старшина с позывным Калина – «идеальный старшина и добрейшей души человек», «русский богатырь, который может убить с одного удара, но на деле и мухи никогда не обидит».
Из его прошлого нам известно, что шесть лет назад (действие романа происходит, в основном, в 2023-м году) он похоронил пятнадцатилетнюю дочь. «Сначала было невыносимо, словно из тебя внутренности вынули. А потом всё легче, легче», - рассказывает он Инженеру. Признаётся: «Устал я, Макс, смертельно устал. К дочке хочу». Промка словно подслушала Калину…
Дочка начинает сниться старшине. Сначала Калина теряет её на перроне среди потока людей, потом Марину уносит поезд, и герой, как и в первый раз, просыпается с застрявшим в горле криком. А вот третий и четвёртый сны совершенно другие. Дочка с ним, рядом с отцом. «И так светло вокруг, ярко, хорошо… Какое-то тёплое счастье обволакивает, и совсем не хочется оттуда уходить». Рассказывая свой сон Вожаку, Калина «весь светился изнутри тихим и спокойным светом». Наделённому тонким чутьём, старшине после таких снов следовало бы насторожиться и последовать приказу Гувера: «Не суйся сам, отправляй подчинённых». Но поступить так Калина не может.
И когда Вожак в отчаянии сообщает ему о своей временной воронке, о том, что друг уже дважды погиб, а в третий раз промка забрала Инженера, Калина отвечает ему долгим внимательным взглядом и произносит:
- Если всё решено, то и суетиться не будем.
Он прикоснулся губами к золотому православному крестику, что-то беззвучно прошептал. Хотел попросить товарища передать что-то родным, но передумал: «Они знают, что я их люблю». И, оттолкнув Вожака, пошёл навстречу вражескому дрону. Навстречу смерти.
«Каждый его шаг был наполнен огромным весом. И не было в нём ни сомнений, ни страха.
Так идут мученики и святые: по воздуху, не касаясь земли.
Он шёл навстречу жизни.
Навстречу бессмертию».
Спрут, Инженер, Калина – три персонажа, с которыми связаны три основные сюжетные линии в романе: штурм мостов на южном фланге Авдеевки, уничтожение Ларька и минирование подходов к Плите и Ларьку. В основу произведения положен принцип контрапункта: сюжетные линии то идут независимо друг от друга, то пересекаются. В конечном итоге они сходятся в одной точке, сводятся к одному вопросу: что побуждает человека из двух возможных вариантов выбирать тот, который почти неизбежно ведёт к гибели?
«О человеке можно судить не только по тому, что он делает, но и по тому, чего он не делает», - утверждал болгарский писатель Веселин Георгиев. Другими словами, у каждого человека на своём уровне есть духовный барьер, некая планка, ниже которой он не может позволить себе опуститься ни при каких обстоятельствах. У одних эта планка на уровне духовного подвига. Не выполнить приказ, испугаться и убежать для такого человека «стращнее тюрьмы, страшнее всего на свете. Уж лучше сдохнуть от шальной пули».
А другой человек думает о себе Бог знает что, считает себя хозяином своей (а порой и не только своей) судьбы, но наступает момент истины, и оказывается, что цена ему – ниже плинтуса.
Судьба явно баловала Чижа, иначе не было бы у него такого твёрдого убеждения, что всё в жизни зависит от его воли и его желания. Но на войне он вдруг обнаружил в себе «ментальную проказу»: «столкнувшись со смертью лицом к лицу, впервые в жизни испытав инфернальный ужас небытия, задрожал и сломался». Дошёл до того, что, прячась от фронта, пил неделю в притоне, не ел ничего, не брился, не мылся и «всё глубже и неотвратимее оскотинивался», пока пьянчужки не выгнали его со словами: «Пошёл, чёрт вонючий! Трус конченый!» Чижа вернули в роту. Он всё понимал, но ничего не мог с собой поделать. «Страх уже сожрал его изнутри». Воли у него достало только на то, чтобы ответить Гуверу, отдающему боевой приказ: «Я не пойду». В конце концов командиру роты пришлось отправить Чижа в Центр восстановления боеспособности. А затем в составе сводной штурмовой группы он оказался на юге Авдеевки. «Ошалевший от страха, он просто шёл, куда его направят, не в состоянии думать, оценивать обстановку, что-либо анализировать». Из всей группы, в составе которой находился Чиж, выжил он один... Выжил и, раненый, обессилевший, всё-таки добрался до своих. А когда санитарная «буханка» везла его вместе с другими ранеными в медицинский пункт, «Чиж… заскулил, как побитый пёс. Наматывал сопли на кулак, скулил и не мог остановиться». В ответ на утешения медика, «продолжая скулить и хныкать, произнёс: «Я живой, сука, живой…»
Кто-то, наверное, порадовался за Чижика... Проблема в том, что совесть у него не совсем потеряна. Находясь в роте, он «боялся смотреть в глаза парням». Так же он станет прятать глаза от матери и сына, «которого любил больше всех на свете». И до конца жизни будет подыскивать аргументы, чтобы оправдать своё ничтожество. И будет ненавидеть всех, или почти всех. Потому что они имеют право его презирать.
Инженер в детстве любил военные фильмы. Оказавшись на войне, понял, что здесь не кино – здесь будни, в которых твоя жизнь никому не интересна. Но те детские фильмы «давали силы идти вперёд, когда идти вперёд означало верную гибель».
Наверное, Чиж не те фильмы смотрел в детстве и не те книги читал…
А может быть, Чиж станет вести себя иначе, когда накопит опыт умирания и поймёт: не стоит суетиться, если всё решено. (Вспомним Калину: в первый и второй раз в видениях Вожака он пытается убежать, сначала от дрона, а потом от мины.)
Мы знаем, откуда у Родионова «звериная чуйка» и способность захаживать в другую реальность. В одном из своих видений герой обнаруживает себя с женой и дочерью в Феодосии на пляже. Дочь вдруг кричит испуганно: «Папа, у тебя мина на голове!» Оказалось, и правда мина, причём не одна…И тут неожиданно для себя Вожак вспоминает, что «его прабабка, родившаяся и прожившая всю жизнь в Богом забытой сибирской деревне, была ведуньей, знахаркой. Лечила людей, шептала заговоры и даже, говорят, могла предсказать будущее. И Кирилл подумал, что какая-то сила через несколько поколений могла передаться праправнучке»…
Очевидно, из того же источника мужество одних и трусость других. Именно так они проникают в кровь – передаются из поколения в поколение. Но как быть, если человеку, как Чижу, например, досталось незавидное наследство? Видимо, нужно последовать примеру героя произведения: «Вожак завис над промкой метрах в пятидесяти от земли. Видел, как бежит он сам. Как следом за ним топает Калина. Не было ни мыслей, ни чувств, ни тревоги, а только неземная лёгкость, словно он всю свою сознательную жизнь передвигался с гирями на ногах, а тут вдруг сбросил их и взлетел». Необходимо попытаться увидеть дальше своего носа, дистанцироваться от времени и пространства, в котором человек находится, постараться охватить взглядом землю, где родился, заглянуть в её историю хотя бы на глубину нескольких столетий. И тогда, наверное, станет очевидным, за что идёт борьба.
В этой борьбе человеку приходится изменять свою натуру. «Кто-то подрывается на наших минах, кого-то убивают наши заряды…Тебя совесть не мучает? Спишь спокойно?» - допытывается у Вожака сапёр с позывным Француз. Вопрос не праздный: человеку убивать другого человека противоестественно. Но «человек ли это» - то, с чем приходится воевать не на жизнь, а на смерть?
То, с чем идёт война испокон веков, предстаёт перед героем произведения в образе молодой женщины с пустыми шлюховатыми глазами. «На плече у женщины сидела крупная серая крыса и обвивала её шею длинным гладким хвостом. Над головой роилась мошка, кружили мухи. С каждым мгновением мух становилось всё больше, казалось, они вылетают из приоткрытого рта. С этой женщиной ему хотелось делать всё самое страшное, развратное, противное человеческой природе. Кирилл всей кожей ощутил, что проваливается туда, откуда нет возврата, что речь уже идёт не о жизни и смерти, а о его бессмертной душе.
- Господи… - хватило ему сил прошептать». В одно мгновение женщина превратилась в старуху с тёмными пустыми глазницами, а потом распалась на тысячи мелких мух. Голос Калины вытащил Кирилла из небытия.
Образ, представший перед героем, конечно же, не случаен: похоть и потребность убивать всегда шли рука об руку.
Вожак – персонаж, скрепляющий все сюжетные линии произведения. Как победить и при этом не погибнуть? Как обмануть смерть? Над этими вопросами он ломает голову на протяжении всего романа. Затянутый во временную воронку, герой раз за разом пытается спасти от гибели своего друга – Калину. В конце концов оказывается, что смерть обмануть нельзя. Её можно только победить. Так сказал герою Шаман. Белый шаман, которому доступен Верхний мир. Кириллу поначалу это кажется просто фигурой речи, неуместной в том аду, в котором все они пребывают. Но в финале произведения, когда Вожак в очередной раз «словно бы вырвался из собственного тела и взмыл над промкой, он почувствовал, как «рассасывается пустота в душе».
«За минуту до смерти Калины мир стал наполненным и цельным. В каждом их шаге, в каждом жесте было столько смысла и правоты, сколько не поместится ни в один роман, нечего и пытаться. И стало понятно, о чём говорил Шаман».
В этот момент Вожак ПОЧУВСТВОВАЛ то, во что раньше горячо верил: «Существуют на свете вещи, гораздо более ценные, чем твоя собственная жизнь».